голые ветки. Всю ночь лил дождь, и капли, застрявшие в ветвях, брызжут во все стороны разноцветными искрами. Трава под ногами давно пожелтела и высохла. Ветер пахнет осенью и уходящим теплом. Вдалеке на пригорке виден господский особняк с колоннами. Алессио ждет, прислонившись спиной к дереву. Его куртка давно вымокла от стекающих сверху капель, холод пробрался под рубаху. Но он не уйдет, графиня может появиться в любую минуту. Графиня Лелла, самая прекрасная женщина на земле… Когда граф Марсель, при котором Алессио состоял камердинером, привез из путешествия по Италии молодую жену, слуги поначалу приняли новую госпожу в штыки. Какая-то чужестранка, с выговором непривычно певучим и быстрым, со взглядом глубоким и до странности нежным… Поначалу всем она показалась притворщицей и ханжой, только и жаждущей, как бы прибрать дом и богатство графа к своим холеным белым ручкам. Но графиня Элен – муж называл ее итальянским уменьшительным – Лелла, так звали ее в родной семье – легко и непринужденно очаровала не только всех обитателей дома, но и соседей, и высший Парижский свет. Улыбчивая, порою по-детски застенчивая, временами же смелая и отважная, чуткая, добрая – она умела расположить к себе самое черствое сердце. Что уж было говорить о бедном камердинере Алессио? Он знал свое место – слуга, состоящий при господах. Его удел – горничные, деревенские девки, шлюхи с Парижского дна… О госпоже графине – с ее золотистыми локонами, высоко забранными вверх и перевитыми жемчугом, с ее глазами, голубыми, как небо ее родины, с ее мраморно-белыми плечами, он не мог и мечтать. Если кто узнает, что за богиня является ему по ночам, когда он спит, скорчившись на своем тощем соломенном тюфяке, его не просто вышвырнут вон, а, пожалуй, бросят в тюрьму за непозволительную дерзость. Он и подумать не мог, что однажды, жарким июльским днем, осмелится дерзко заговорить с графиней, гулявшей по саду в своем загородном поместье. И графиня не рассердится на него, напротив, заведет с ним живой остроумный разговор, а потом вдруг дотронется узкой рукой в кружевной перчатке до щеки несчастного камердинера. А он не сможет совладать с жаром, вспыхнувшем внутри при прикосновении ее руки, и, смежив веки, дотронется до ее пальцев губами, сквозь кружево. Потом она будет гладить его голову, погружая пальцы в его выгоревшие на солнце мягкие кудри, и шептать охрипшим от страсти голосом: – Как ты красив, мой Алессио. Какие у тебя удивительные ясные глаза. И ресницы – длинные, как у ребенка. А твои волосы…