Девушка слышала весь наш разговор за стеной, хотя мой кабинет был звуконепроницаемым даже для василисков. Только я и Кьяр прежде могли слышать, что происходит внутри.

А теперь и она. Такая же неправильная помесь двух древнейших видов.

— Постойте… вы же не думаете, что я стану заниматься проституцией?! — в её голосе звенел ужас.

— Любить мужчину и получать за это не только удовольствие, но и средства к существованию, — поправила я.

Кьяр предупреждал, что с ней будет нелегко.

«Монашечка» — кажется, так он называл её. То ли в шутку, то ли с нежностью.

Мой сын проходил мучительный период трансформации. Его дракон, пробудившийся после многолетней спячки, требовал своего с яростью избалованного ребёнка.

Вчера, когда он явился обсудить судьбу своей Линдсеа, он так и не смог переступить через собственнический нрав ящера ради потребностей василиска.

Но я, в отличие от него, знала, что сейчас нужно Линдсее. Я сама прошла через это и за годы владения этим домом не раз помогала другим девочкам усмирить зов крови.

— Второй раз я познала вкус свободы, когда меня лишили клана, — начала я, решив поделиться своим опытом.

Перед глазами всплыло прошлое: я с двумя детьми на руках, на улице, без крова и без гроша. Тогда я ещё была непростительно наивна и попросила помощи у отца. Он даже слушать не стал. Выгнал с порога, как паршивую собаку.

Одним словом — мужчина.

— Мне предлагали покровительство, но я отказалась, — продолжила я. — Свободная самка всегда лёгкая добыча. Но я больше не желала быть свиноматкой для кланов.

Линдсеа невольно коснулась живота.

Верно, девочка. Думай не только о себе.

— Я предпочла работать на мадам, а спустя годы открыла собственное заведение и сама стала хозяйкой своей судьбы. Сейчас у меня много любовников, но я сама выбираю их. И, поверь, я ни разу не пожалела о сделанном выборе.

Линдсеа:

— Кьяр вырос в этом доме, — продолжала мадам Фрина, всё глубже уходя в воспоминания. — Помогал по хозяйству. Был поваром, нянькой для новеньких, дворецким, зазывалой — кем требовалось.

Я смотрела на эту холодную женщину и впервые видела в ней тепло. Оно проступало сквозь образы детства её сына. Мадам Фрина всё больше напоминала мне Кьяра: такая же жёсткая снаружи, но полная скрытой любви внутри.

— Помню, как в детстве он молотил кулачками в дверь, когда я уходила с клиентами, — губы мадам тронула усмешка. — Приходилось запирать его на чердаке. Кьяр просто отказывался меня с кем-то делить.

Ей это казалось забавным. А мне стало невыносимо грустно.

Может, именно поэтому Кьяр так легко предлагал меня другим? Он заранее был уверен, что однажды я всё равно предпочту не его одного, и потому не решался привязаться по-настоящему?