Я нашёл свою маску, лежавшую на полу, и надел её. Холодный металл приятно остудил разгорячённую кожу. Я был ошеломлён, но не сломлен. Эта женщина, кем бы она ни была, играла в игру, правил которой я пока не знал. Но я собирался их выучить.

Я поднимался из подземелий, и с каждой ступенью мир менялся. Мрачные, давящие коридоры сменились роскошью особняка. Яркий свет хрустальных люстр, позолота, дорогие картины на стенах — всё это казалось фальшивым, театральным после первобытной тьмы ритуального зала.

В гостиной меня ждали. Алексей и Линда стояли у камина, их позы выражали напряжённое ожидание. Борис Воронцов, обмякший и жалкий, сидел в глубоком кресле, уставившись в одну точку. Он выглядел так, словно из него выпустили весь воздух.

— Она ушла, — коротко бросил я, останавливаясь посреди комнаты.

Алексей вопросительно поднял бровь.

— Ушла? Босс, там был только один выход.

— Она сгорела, — уточнил я, и мой голос прозвучал глухо. — Испепелила себя.

Я ожидал чего угодно: удивления, облегчения, вопросов. Но реакция Бориса Воронцова превзошла все мои ожидания.

Вместо облегчения его лицо исказилось таким животным ужасом, какого я не видел даже у бандитов, висевших над рекой. Он вскочил с кресла, его тучное тело затряслось, как в лихорадке. Глаза, до этого пустые, наполнились безумием.

— Сгорела⁈ — взвизгнул он, и его голос сорвался на фальцет. — Глупцы! Вы ничего не понимаете! Вы всё испортили! Это лишь начало!

Он заметался по комнате, как зверь в клетке, хватаясь за голову.

— Вы думали, это конец⁈ Думали, вы победили⁈ Ха!

Он истерически рассмеялся, и в этом смехе не было ничего, кроме панического ужаса.

— Это древняя магия нашего рода! Ритуал Возрождения! Она вернётся! — кричал он, брызжа слюной. — Каждое такое самосожжение делает её сильнее! Яростнее! Она вернётся, но на этот раз ещё более злая! Ещё более сильная! И она отомстит! Отомстит мне! Тебе! Всем нам! Она сожжёт этот город дотла!

Линда и Алексей переглянулись, а затем шагнули к нему, чтобы успокоить. Но он отшатнулся от них, как от прокажённых.

— Не трогайте меня! Вы не понимаете! Вы её разозлили! Теперь нас ничто не спасёт!

Его крики перешли в жалкие, захлёбывающиеся рыдания. Алексей, не церемонясь, схватил его, а Линда вколола ему в шею какой-то успокоительный препарат. Борис обмяк, его истерика сменилась тихим, испуганным скулежом.

— Уведите его, — приказал я. — В тюрьму. Пусть там ждёт суда.

Когда его уволокли, в гостиной повисла тяжёлая тишина. Слова Воронцова, пропитанные первобытным страхом, зловещим эхом висели в воздухе.