Я выбрал полуправду.

— Вы уже в курсе, что там, в Пакистане в полевом лагере ЦРУ я наткнулся на шифровку, по поводу планируемой диверсии на Чернобыльской АЭС… Тогда меня ранили, а документ не успел вовремя попасть в разработку. Но когда я пришел в себя и задал вопросы, то оказалось, что некто Алексей Савельев уже диверсию предотвратил. Во время нашей встречи в Припяти, вы тогда сказали, что не знаете никакого Савельева… Но это была неправда.

— Верно, ты все правильно понял! — слегка улыбнулся полковник. — Алексей Савельев наш человек. Он работал по этому вопросу с 1984 года, я лично курировал его по многим вопросам. Он распутал эту ниточку от начала и до конца, и едва сам не погиб. И кстати, с чего ты взял, что на атомной станции была диверсия? Не диверсия, а авария!

Я рискнул посмотреть на Черненко. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах промелькнула искра — то ли удивления, то ли подтверждения каких-то его собственных мыслей.

— Аварии не случаются из-за того, что кто-то намеренно портит сложное оборудование!

— И ты веришь в эту версию? В диверсию? — спросил он беззвучно, почти губами.

— Я верю в то, что здесь слишком много совпадений. — так же тихо ответил я. — Как будто бы Савельев с самого начала знал, что именно, где и в какое время произойдет!

Черненко молчал долгих десять секунд — вероятно, решал, что можно говорить, а что нет. Затем медленно кивнул. Не в знак согласия, а как человек, принявший к сведению.

— Алексей Савельев был откомандирован из ГДР за три месяца до аварии. Работал с немецкими коллегами по линии контроля за безопасностью. Его роль в событиях в Чернобыле… неоднозначна. Материалы засекречены на самом высоком уровне. Но, если между нами… Когда вы, товарищ старший лейтенант с ним встретитесь, сами сможете задать вопросы.

Он встал.

— Мне пора. Выздоравливайте. Еще раз, о нашем разговоре… — Черненко сделал выразительную паузу. — Будем на связи.

— Спасибо, товарищ полковник. Непременно.

Он повернулся и вышел так же бесшумно, как и вошел. Щелчок замка прозвучал громко в внезапно наступившей тишине. Я лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как по спине бегут мурашки. Что-то во всей этой истории меня напрягало, а что — не пойму. Неужели полковник КГБ и впрямь допускает нашу встречу?

* * *

Месяц прошел в упорном, методичном восстановлении. Наступил сентябрь.

Быстро же у меня лето пролетело, ни дать, ни взять. Вот, казалось бы, только свадьба прошла, начался июнь и выход на боевое задание, а затем сразу госпиталь. Дважды я созванивался с Леной. Даже написал ей письмо — медсестры заставили.