Лена каким-то образом поняла, что со мной что-то не так. А обманывать я не хотел. Ни к чему это. Признался ей, что получил ранение и лежу в госпитале. Без ненужных подробностей. Умничка все поняла, тактично поменяла тему. Мы говорили обо всем. О моем отпуске, о дальнейших планах. Болтая с ней, я совершенно забывал о том, что у меня что-то болит.

График лечения и реабилитации был тщательно выверен и неукоснительно поддерживался медицинскм персоналом госпиталя. Барокамера, лазерная терапия, витаминотерапия, массажи, дыхательная гимнастика. Медсестры, казалось, знали мое тело лучше, чем я сам. Особенно одна, по имени Аня. Она всегда безошибочно понимала, когда можно еще поднажать, а когда лучше вовремя отступить.

— Все хорошо видно, — говорила она, осматривая края затянувшейся раны, уже порозовевшие, — Практически везде ткань срастается ровно, воспалений нет. Никаких осложнений, просто удивительно. У вас организм, Максим Сергеевич, просто подарок для хирурга! Обычно восстановление после таких сложных ранений занимают шесть, а то и восемь месяцев, но у вас другой случай.

Доктор Габуния на контрольных осмотрах постепенно становился менее суровым. Появились даже редкие, едва заметные одобрительные кивки.

— Диафрагмальное дыхание восстановлено на семьдесят процентов, — констатировал он в конце сентября, убирая стетоскоп. — Еще месяц-полтора упорных процедур и легких упражнений, и можно будет говорить о повышении нагрузок. Но не будем торопиться. Не раньше начала ноября, Громов. Никаких геройств, это ни к чему. Пуля прошла в пяти миллиметрах от сердца, помните, да? Эти пять миллиметров — ваш неприкосновенный запас на всю оставшуюся жизнь. Не растрачивайте зря!

Я слушал и кивал. Тело, действительно, понемногу возвращалось к жизни. Я мог без помощи Ани дойти до процедурного кабинета и обратно, поднимался по лестнице на один этаж, делал простые упражнения с легкими гантелями. Боль стала привычным, фоновым ощущением, которое уже не мешало, а лишь напоминало о границах.

В начале ноября меня впервые отпустили в увольнение. Всего на несколько часов, в сопровождении того же Игнатьева. Мы ездили на службном авто по осенней Москве в типичной унылой «Волге», и я смотрел на город, который казался и знакомым, и чужим одновременно. Такой обычный, спокойный. Без пыли, без воя ветра в ущельях, без постоянного чувства опасности за спиной.

— Как там ребята, Кэп? — поинтересовался я.

— Ну, группа давно уже устроилась, — сказал Игнатьев, глядя на дорогу. — Шут рвет волосы от скуки на учебном полигоне все там же, под Ташкентом, недавно нашел общий язык с группой прибывших инструкторов по инженерному и взрывному делу — теперь они у него учатся. Смирнов возится с двигателями, говорит, хочет собрать собственный транспорт из того, что в автопарке не пригодилось. Дамиров уже выписался, но все время сидит в штабе. Ромов отношения с собаками выясняет. Герц на курсах переподготовки, осваивает новые системы связи. В общем, все ждут. Все понимают, что тебе надо восстанавливаться до конца. А без командира такую группу куда-то отпускать…