Лиам, сам того не заметив, закусил губу.
– Я не мог ничего другого, как только выполнить свой долг… – закончил Сансон и будто весь сгорбился. – Хуже всего, что мне не было подарено утешение, будто я выполнил волю народа. В этот день я видел в глазах только смятение. Несколько одержимых испускали радостные вопли, остальные опускали глаза. – Сансон снова распрямился. – Я слышал, как потом кое-кто говорил, будто король трусил на эшафоте, и это повергало меня в гнев. Я там был! Я! Я слышал каждое его слово! Какая низость! Какая низость!..
С тяжёлым чувством Лиам отвернулся к окну, решил посмотреть, где они едут, чтобы немного отвлечься от услышанного. Похоже, они проезжали через большой город.
– Было много и других неповинных людей, которые познакомились с резаком, они тоже не заслуживали смерти, – снова заговорил Сансон. – Кое-кто смеет говорить, будто для моего ремесла нужна жестокость. Нет, напротив, нужны мужество и человечность. Худшей минутой в моей жизни была та, когда меня назначили исполнителем, и самой счастливой, когда я передал свои обязанности в другие руки.
– Мне кажется, Вы уникальный палач, – улыбнулся Лиам.
– Ошибаешься. В нашей семье все старались понять своё предназначение, размышляли о правосудии, о приговорах, которые оно выносило, о страданиях и муках. Как об этом не думать, когда ты со всем этим имеешь дело каждый день? Дед, отец говорили со мной об этом, об этом раздумывал мой сын, а потом мой внук. Дневники, которые мы вели при жизни, свидетельствуют об этом[20] . По счастью, у моего внука были только дочки, и ремесло перешло в другую семью.
С этими словами Сансон остановил фургон и вышел из кабины.
Вечерело. Фургон стоял на пустынной деревенской улице. Они вошли в палисадник перед небольшим двухэтажным домом. Над крыльцом была двускатная крыша. Рядом каменный цилиндр с дверцей – колодец.
– Дом священника, конфискованный революцией, – объяснил Сансон. – Я купил его в качестве загородного дома, чтобы укрыться от городского шума. Ращу здесь лекарственные травы, лечу своих соплеменников.
– Лечите людей?
– Лечу. Я же сказал тебе, исполнитель исполнен сострадания, сострадание укоренено в его сердце и проявляется в самых разных обстоятельствах и по-разному. Каждый день недужные стучатся ко мне в дверь. К счастью, я не только провожаю в последний путь. Я чувствителен к немощи и боли куда больше многих.
Лиам снова улыбнулся Сансону. Этот палач был ему решительно по душе.
Дом и колодец были на вид совершенно настоящими, а вот печь для хлебов была туманной и призрачной, как будто никогда и не существовала. Лиам вошёл в дом: там всё было таким, каким было во время революции, и теперь тоже казалось призрачным. На стене висел кроваво красный плащ, в который никогда больше не облачался Сансон – память о тяжком и страшном ремесле.