Люди разглядывали свежий лист с восковыми печатями Арены Когтя и Ассоциации. Присмотревшись, я прочитал написанное:

«…Расследование, начатое из-за отравления пепельного лунногрива на Имперском турнире, завершено… Эйден Моррис и Мира Валленхоф признаны невиновными… Установлено, что Кассель Тейн умышленно отравил собственного зверя… Отчислен из Академии, приговорен к пожизненному запрету на государственную службу, вступление в гильдии…»

Я медленно выдохнул. Глава Арены сдержал слово.

— И как тебе такое, а? — буркнул крепкий мужичок в перепачканном глиной фартуке, тыча пальцем в лист. — Собственного зверя отравил! Поганец!

— Совсем молодёжь стыд потеряла, — отозвалась тощая женщина с пузатой корзиной. — Вот в моё время…

— Какое твоё время, Льена, — встрял старик, обеими руками опирающийся на крепкую палку. — Ты вчера ещё с косичками бегала.

— Это я-то вчера? — она уперла руки в боки. — Да у меня внуку уже восемь!

— Молодая, молодая, — мягко произнёс старик. — По сравнению со мной вы все молодые.

Мужик в фартуке хмыкнул.

— А целителя-то зачем приплёл? — он ткнул пальцем в строчку с моим именем. — Это ж сын Моррисов, я помню его родителей. Хорошие люди были.

— Да кто ж его знает, тут не написано, — пожала плечами Льена.

Я постоял ещё немного, тихо отступил и пошёл дальше. За спиной вновь забубнили — теперь обсуждали уже не результаты расследования, а соседку, которая «всегда всё узнаёт раньше всех».

Проходя мимо очередного гончарного прилавка, я вспомнил про кувшин, который недавно разбил ушастый, и решил на всякий случай купить новый, а то мало ли, вдруг лапы зайцелопа доберутся и до оставшегося.

С этой мыслью подошёл к длинному столу, на котором стояли горшки разных размеров: от маленьких, с ладонь, до огромных, в которые поместилась бы половина Кроха. Один кувшин с круглым основанием и узким горлышком был очень похож на тот, что разбил Люмин.

Ко мне тут же подошёл широкоплечий мужчина с короткой бородой и испачканными по локоть руками.

— Добрый вечер. Что ищете?

— Здравствуйте. Сколько стоит этот кувшин? — я указал пальцем.

— Три медяка.

Я кивнул и, потянувшись за монетами, внезапно зацепился глазами за тёмно-серую широкую бутыль с узким горлышком, стоявшую на земле чуть в стороне.

Я подошёл ближе.

— А это что? — спросил я.

Гончар оживился.

— О, это «водяная молчанка», — он перекатился с пятки на носок. — Для мёртвой воды под зелья или отвары.

— Мёртвой?

— Угу. — Гончар взял бутыль за горлышко и аккуратно покрутил. — Изнутри стенки покрыты тонким слоем глазури. В обычном кувшине вода, простите за выражение, дышит и со временем портится. А здесь — никакой связи с глиной, поэтому жидкость несколько месяцев остаётся свежей. Главное — плотно вставить пробку.