Меня даже не тряхнуло, а самолет уже катил по утоптанной грунтовке, впереди навстречу мне и еще одному пилоту, успевшему сегодня подняться в небо, бежали люди. Механики, готовившие нас к вылету, фельдшеры, не знавшие до последнего, будет ли их ждать сегодня работа, несколько пилотов, приехавших слишком поздно, чтобы помочь нам.

«Пуля» замедлилась, и я увидел, как на втором самолете поднимается и машет мне Казаков. Ха! Кто бы сомневался, что именно он окажется достаточно рисковым, чтобы тоже подняться в небо. И умным. Уже после побега из облаков я разглядел, что именно он устроил и как заманил врага под огонь наземных орудий.

— Александр Александрович! — стоило «Пуле» замереть, как я тоже поднялся на ноги. Покачивало. — Ну, вы и даете! Как только не побоялись, что вас тоже зацепит!

Я даже представить не мог, какие нужны нервы для подобного маневра. Между самолетами ведь была всего пара сотен метров — один шальной снаряд, и вниз мог отправиться уже сам Казаков.

— Ха! — штабс-ротмистр даже покрутил ус. А что, приятно же, когда ты делаешь чудо и есть кому понять, насколько оно невероятно. — Это знакомые Вячеслава Матвеевича, они раньше вместе служили, и мы уже не первый день этот маневр тренируем.

— И все равно невероятно!

— Что невероятно, так это то, как вы подожгли тот «Цеппелин»! Хотя с ним еще ладно — тут только храбрость нужна. Но как вы догадались за огненной бомбой в облака полететь? Вот где храбрость!

— Да, если бы я летел вверх тормашками, а она после броска упала бы прямо на меня, было бы неудобно, — я хохотнул. Сейчас это на самом деле казалось уже смешным.

— Ах-ха-ха! — тоже зашелся смехом Казаков. — Точно неудобно!

Именно таких нас и окружили — смеющихся, живых, благодарных за то, что сегодня мы были в небе не одни. А потом нас принялась нагонять реальность… Сначала в виде поздравлений механиков и почти незаметной в общем потоке фразы, что как же хорошо, что все самолеты вернулись целыми. Потом были похвалы пилотов и такие же еле заметные укоры в том, что неприлично вот так раздавать приказы в чужом авиаотряде.

И чем дальше, чем сильнее тускнели воспоминания о чуде, тем больше становилось неприятных вопросов. Как оказалось, у меня была просто царапина, а вот Казакова все-таки немного зацепило, и, когда медики его увели, на меня сразу же налетел только что прибывший полковник с выпученными рыбьими глазами. Потребовал садиться и прямо сейчас писать объяснительные по всем моим самоуправным действиям.

Почти одновременно прибыли жандармы и адъютант генерала Сиверса: последний и вовсе потребовал моего ареста за угон ценного имущества и угрозы жизни солдату императорской армии во время исполнения его обязанностей. Кажется, водитель немного дополнил обстоятельства нашей встречи. Пришлось вместо отдыха писать бумажки еще и для них. Писать-писать-писать. Самое обидное, я же еще так и не разобрался в местной орфографии. А попытка добавить «ер» в твердые окончания да замена «е» на «ять», кажется, не сильно добавляли мне грамотности.