— Если я ей писала, то где я та, что писала? Осталась в другой параллели?

— Осталась, давай спать.

— А Георг?

— Георг, сполна познает боль утраты как своих «сокровищ», так и тебя лично. Ты будешь значиться в списках без вести пропавших людей, а он будет искать, не находя покоя, будет узнавать от врача в женской консультации предположительный день появления своего ребёнка на свет и вновь будет искать, делая запросы во всевозможные инстанции. Но это не должно тебя волновать, так как выбора, думаю, у нас не было. Принеся в дом то, что ты нашла в «объективе» Георг уже на тот момент подставил тебя под удар судьбы, наверное, сейчас уже сильно жалея об этом.

* * *

Весь последующий месяц мы отдались в полной мере деревенской жизни начала девятнадцатого столетия.

Что же касалось меня, то рано просыпаясь и любуясь из окна комнаты на открывающийся вид нашего практически уже убранного поля и сада, наконец осознавала произошедшее со мной.

Оно приходило словно толчками, ясными, как солнечные лучи. Раз! И в этот момент я здесь и сейчас. Будто проснулась. Но я и не спала. Просто яснее стала видеть и понимать действительность именно в эту долю секунды.

Возрождение.

Это были короткие моменты. Именно в эти минуты я была предоставлена сама себе. Наблюдая за крестьянами, которые уже заканчивали убирать остатки урожая картофеля и других овощей я могла уже различать их, вспоминая имена.

И вновь!

Осознание. Вот она я и мир вокруг.

А далее я спешила в душевую комнату, что располагалась возле кухни. И совсем по-новому уже смотрела на лестницу, подмечая всевозможные мелочи.

Приводила себя в порядок, рассматривая в зеркало, будто незнакомку. Черты лица стали острее, взгляд… изменился.

Жданка помогала мне как могла, боясь сказать что-нибудь не так. Девчушка лет семи была в статусе крепостной, но, наверное, не осознавала ещё всего ужаса своего положения. А, возможно, просто не понимала, что может быть и по-другому.

Тёплая вода лилась из бочки, закреплённой под потолком, она была всегда тёплой потому как её расход восполнялся из большого чана, закреплённого над печью. Брусок мыла с изображением герба города, где его изготовили, благоухал запахом ромашки. Даша просила быть с ним экономней.

Перекусив, практически на ходу, выпив кружку парного молока и заставив это сделать свою так, сказать маленькую камеристку, взяв ломтик свежеиспечённого пирога с яблоками и творогом, мы спешили к бабушке. По уговору с кузиной Дарьей бабушка Александра Васильевна была под моим чутким наблюдением.

От её внимательного взора не было мне спасения. Она подмечала всё: моё смущение и неумелость, незнание русского языка в его старинном произношении. Читала я, запинаясь, таращась подолгу на букву «ять» то есть Ѣ, которая была практически во всех корнях и других случаях, но при этом не несла никакой фонетической нагрузки.