А совсем немногие были строги и со вкусом обряжены на «аглицкий манер», но уж как высокомерны и заносчивы. Основное же соперничество состояло в количестве крепостных душ и деревень за каждым богатеем.

«— … как же в таком не сойти с ума, не спиться, а после не разориться»?

Я рассматривала аккуратно из-под скромно припущенных век и в изумлении приподнятых бровок весь этот эпатаж на базаре; лавки с самоварами и блинами, красной икрой и стопками горячительных напитков, меха куниц, лис и соболей, рулоны шелков и парчи, живого медведя с бубном на поводке и весёлого цыгана при нём.

В руки просился хотя бы грифель с листом ватмана. В мечтах же вставал мой фотоаппарат с самыми лучшими объективами.

Нас провожали взглядами, улыбались зазывалы и купцы. И им было абсолютно без разницы на царскую опалу, балом правил серебряный рубль, а ещё лучше золотой.

* * *

Он был неприятен, его улыбка вызывала отторжение…

Бабушка на наших глазах менялась и действительно становилась этакой беспомощной пожилой дамой, теряющей время от времени суть разговора.

Княжна Дарья Алексеевна, уставшая от забот, утомлённая всё растущим списком посетителей своего зубного кабинета, не обращала должного внимания на очевидное.

А я…

Я вновь ощутила на себе тот взгляд, что не давал покоя в Подмосковье.

Его речи напоминали мне отрицательно слащавого героя — персонажа фильма «Служебный роман».

Он интересен как мужчина, честолюбив и умён, но начисто лишён главного — порядочности. Обаятелен от природы, «свой, в доску расшибусь», если это выгодно только ему. Способен отшвырнуть в сторону за ненадобностью женщину, друга и кого угодно, даже дитя, если их наличие мешает двигаться по карьерной лестнице.

Роль Самохвалова удалась бы советнику Ахшарумову Сергею Дмитриевичу на все сто. Ему бы и играть не пришлось, просто живи, как говорится.

Улыбка скользила по тонким губам, а взгляд ласкал Дашеньку. Затем соколом ринулся в изумлении по стенам гостиной.

— Удивительная коллекция картин, ваше сиятельство, как вам удалось спасти от судей и приставов такую дороговизну.

Княгиня молчала, не желая говорить о том, что мы живём на деньги, заработанные своим трудом.

— Это моя коллекция, милорд.

Чашечка с английским чаем в моих пальчиках затянутых кружевом перчаток казалась верхом элегантности. Тоненькие блинчики с красной икрой заслуживали особого внимания.

— Я вынуждена оставить вас, господа. У меня назначен срочный вечерний приём. Её светлость графиня пожаловали с воспалением. Это серьёзно.

Он рассчитывал на большее, недоумённо разглядывая княжну, которая не в силах более терять время на праздное, отправилась по своим делам.