Ноги сами привели нас к Центральному парку. Здесь царила весна. Пахло молодой листвой, сырой землей и цветущей сиренью. После каменного мешка Манхэттена это казалось раем.

— Хорошо-то как, — вздохнул Грачев, расстегивая пиджак. — Прямо как у нас в парке Горького, только дорожки поровнее.

Но идиллия длилась недолго. Стоило нам углубиться в аллеи, как мы увидели другую сторону этой медали. Несмотря на теплую погоду, многие скамейки были заняты. На них лежали темные, неподвижные фигуры, укрытые с головой толстыми слоями газет — знаменитыми «одеялами Гувера».

Справа, за деревьями, сквозь молодую листву светились окна самых дорогих квартир Пятой авеню, где ванны принимали в шампанском. А здесь, в пятидесяти метрах, люди спали под передовицами о росте биржевых индексов.

— Контрасты… — мрачно процедил Устинов, глядя на торчащие из-под газет ботинки с дырявыми подошвами. — Богатейший город мира.

— Это и есть капитализм, Дмитрий Федорович, — ответил я, понимая, что лучшей политинформации не придумать. — Джунгли. Кто не успел, тот опоздал.

Гуляя по городу, я невольно ловил себя на мысли, что такая Америка мне все-таки нравится. Толпа, в которую мы влились, выглядела так, словно сошла с экрана гангстерского боевика. Здесь, в центре Манхэттена, я не увидел ни одной футболки, ни одних шорт, ни одного человека в бесформенном спортивном костюме. Мужчины, все как на подбор, были в костюмах-тройках, при галстуках и, разумеется, в шляпах. Женщины- в платьях, иногда — в плащах или легких летних пальто. Мягкие фетровые шляпы, канотье, кепи — море головных уборов плыло над улицей. Даже те, кто выглядел явно небогато, старались держать марку: пиджак мог быть потертым, воротничок сорочки — застиранным, но это была одежда цивилизованного человека.

В воздухе пахло бензином, жареным кофе и табаком, но не было того тошнотворно-сладкого душка марихуаны, который в моем времени пропитал мегаполисы Запада. Под ногами хрустел мусор, но не валялись использованные шприцы. Никаких дерганых наркоманов с безумными глазами, никаких зомби, согнутых пополам «фентаниловой» ломкой.

Тротуары не были идеальными: ветер гонял обрывки газет с биржевыми сводками, в урнах и вокруг них валялись горы окурков, а асфальт был обильно украшен плевками и пятнами жевательной резинки. В переулках можно было получить по зубам, можно было остаться без кошелька, но нельзя было наступить в продукты распада человеческой личности. Это была суровая, грубая, но еще здоровая Америка. Америка здорового человека, а не пациента психдиспансера.