Впрочем, отдал не столько из-за трусости, сколько потому, что видел немного дальше, чем простодушные степные рыцари-башкиры. Понимал, что хан — это даже не полбеды, а только ее четверть, а настоящая беда — это рыщущие вокруг казахи из «противной партии», жестоко обиженные и жаждущие мести. А вот от них его прикрыть, кроме хана, некому.
Впрочем, недолго хан был защитой. Враги кружили окрест как волки зимой — медленно сжимая кольцо. Покусывали пока по мелочам — каждую ночь в тот месяц у посла уводили 5–6 лошадей, и вскоре от табуна не осталось ничего — ни одной головы, ни конской, ни верблюжьей. Коней сохранили только некоторые башкиры, предусмотрительно оставившие своих личных лошадей в табунах у знакомых казахов.
Но Тевкелев, при всей своей рачительности, если не сказать — скуповатости, тогда практически не обращал на это внимание. Не о лошадях речь тогда шла, а о собственной жизни. Понятно было, что однажды враги станут вокруг него со всех сторон, а потом у кого-то сдадут нервы, и он бросится первым. И тогда вся стая спущенной тетивой ринется вперед в смертельном прыжке.
В конце октября, не вынеся этой игры на нервах, Тевкелев послал к черту всю дипломатию и деликатность, и отправил гонцов к Букенбаю, хотя тот кочевал довольно далеко — в трех днях пути. Просто больше обратиться ему было не к кому. А сам «в ожидании Букенбай-батыря срубил лесу и обклался вкруг, и сел в осаде».
Тевкелев часто вспоминал как все они — башкиры, геодезисты, казаки, дворяне, даже пара ушедших от казахов русских пленных — сидели тогда за чахлым бруствером: кто с ружьем, кто с луком. Сидели в ожидании последнего боя, который уравнивает все и всех. Куда-то исчезает все разное, отличавшее — нация, образ жизни, благородство происхождения и прочая субординация. Остаются только мужчины, ждущие вместе последней битвы.
Вот только богу молились — каждый своему.
Тевкелев помнил, как «видя над собою необходимую беду, призвал к себе геодезистов и всех дворян, конных казаков, солдат, и башкирцов, и собственных своих людей, и стал их увещевать, чтоб они поступили мужественно, исполняя волю Е. И. В. так, как надлежит верным подданным, и славу б оставить добрую Российской империи, и живым бы им в руки на мучение не отдаватца».
Помнил, как начались первые нападения, пока скорее не приступы, а разведка боем, но и мелкими группами «нападали так тяшко, больше быть невозможно». Самый серьезный штурм был 3 ноября, когда русский посол со своими людьми «жестоко до утра бились». А 5-го утром пришло спасение.
Букенбай не подвел, он едва не загнал своих людей, но явился как раз вовремя, накануне развязки. И волки тут же отпрянули, мгновенно увеличив дистанцию.