Дальше — больше. Любой пример заразителен, и после перехода в русское подданство каракалпаков, о котором немедленно стало всем известно, в Степи установилось даже нечто вроде моды на принесение присяги Белой царице. Под императорскую руку перешло несколько авторитетных старшин из противной партии, да и сами «противные» сильно приутихли. Но самое главное — русское подданство пожелал принять хан Среднего жуза, которого русские в документах упорно называли Шемякой, хотя сами казахи звали его Семеке. Ехать на земли Среднего жуза Тевкелеву было просто не на чем, да и опасно — несмотря на некоторую растерянность противной партии, в ее рядах осталось немало забубенных головушек, никогда не отказывающихся от набега. Поэтому принимать подданство Среднего жуза отправились лучший дипломат из «верных» казахов Худай-Назар-мурза, да полномочный представитель русского посольства — башкирец Таймас Шаимов.
Шемяка оказался мужиком простым, прямым, даже простецким. На переданные Таймасом витиеватые дипломатичные извинения Тевкелева об обстоятельствах непреодолимой силы, не позволивших ему самолично прибыть, сказал лишь: «Да ладно вам, а то я не знаю, что у вас всех лошадей поворовали, и ехать не на чем». После чего добавил, что на Тевкелева зла не держит, и сам бы к нему поехал с удовольствием, но с Абулхаиром они в ссоре, и видеть этого нехорошего человека не желает. На Абулхаира же Семеке обижен из-за его самоуправства, «почему он без согласия их, ханов и старшин, подданства принял». А сам он, хан Семеке, с сего часу из противной партии выписывается и записывается в подданство российское. Но просит отметить в документе, что «желает быть в подданстве всероссийском не по совету Абулхаир-хана, но сам своим желанием».
И немедленно… Нет, не выпил, а «того ж часу присягал быть в подданстве российском, написав письмо, приложил свою печать и обезался из Средней орды из своего владения отсылать чрез посланцов своих ясаку в Москву на каждой год по 2000 лисиц и по 1000 корсаков,[108] а аманатов на Уфу не даст».
Так, буквально за несколько месяцев, стараниями Тевкелева позиции России в Степи усилились многократно, а противники «русской партии» оказались если не посрамлены, то сильно ослаблены. И вроде бы все стало хорошо, но потом опять все испортилось.
* * *
107. Похоже, имеется в виду аральский (не путать со ставропольским!) Кара-Тюбе, ставший уже к XIX веку полуостровом.
108. Корсак — степная лисица, заметно мельче обычной.
Глава 29 О вольности народной
Проблема была в казахской «вольности народной». Не привыкшие ни к какой власти казахи делали что хотели, частенько «подставляя» при этом Тевкелева. Причем пакостили все — и «противные», и «верные» казахи. После очередной выходки неуправляемых вольнолюбивых самовольщиков Абулхаир и Букенбай уже и не знали, что и сказать Тевкелеву, как оправдаться. Я, честно говоря, даже сбился со счету, сколько раз в записках Тевкелева встречается фраза: «На что Букенбай, сожалея, ответствовал: 'Что же делать, когда такой самовольной народ». Потом, когда эти выходки разозлили уже и Букенбая,[109] тон букенбаевых объяснений стал гораздо жестче: «де их скора успокоити невозможно, понеже-де их киргис-кайсаки безмозгия, яко скотины неразсудливьи». Но, успокоиться казахи упорно не желали, и после очередной выходки[110] этот авторитетный «полевой командир» раз и навсегда подвел черту под подобными разговорами: «На то сказал, что о плутовских киргис-кайсацких поступках он уже сам стыдится и говорить-де об них он, Букенбай-батыр, больше не хочет».