Из Петербурга на Татищева цыкнули, но задумались.
* * *
125. Куколь, он же путик, он же чернуха — сорная трава и семя в хлебе.
126. Плевела — травянистое растение семейства злаков, как и куколь, засоряющее хлебные и льняные посевы.
127. Рычков П. И. История Оренбургская по учреждении Оренбургской губернии. Уфа. 2002. Цит. по электронной публикацииhttp://kraeved.opck.org/biblioteka/pervoistochniki/index.php
Глава 35 Почти целиком заимствованная
Меж тем ситуация становилась все хуже и хуже. Еще ничего не случилось, но из Башкирии уже потихоньку потянулись беженцы — не дожидаясь резни, стали съезжать с насиженных мест живущие среди башкир русские, чуваши и прочая черемиса. Любое восстание — это всегда «мы против них», и всем, кто не «мы», будь они хоть четыреста раз лояльны, стоит позаботиться о своей шкуре. Желательно — заранее, просто потому, что с началом бунта он сразу превратится в лучшем случае в пустое место, но скорее всего — просто станет добычей. Любой большой бунт можно прохлопать и упустить в Петербурге, но здесь, на месте, все обо всем знают, или, по крайней мере, догадываются «задолго до того как». Ожидание бунта иногда даже страшнее самой кровавой оргии непослушания. По крайней мере, судя по воспоминаниям, это именно так.
И здесь я опять немного отвлекусь. Очень трудно объяснить сегодняшнему читателю, что же это такое — массовый бунт. Можно сколько угодно слушать про «кровь людская — что водица», про «Пугач закон отменил», но понять это нам сегодняшним — практически невозможно, слишком далеко мы от мира, в котором происходят настоящие бунты. Слишком чужой этот мир для нас, практически — инопланетный. Тогдашний бунт — это не сегодняшние массовые выступления на майданах и площадях. Сегодняшние неповиновения — это все-таки чаще всего просто декларативное выражение недовольства. Самое страшное что может случиться с тобой на таких акциях — это дубинкой по голове или куском асфальта в лицо. Самое суровое наказание за подобный бунт — несколько лет в тюрьме с долгими препирательствами адвокатов и жадным вниманием прессы. Случаются, конечно, и кровавые бунты, но — именно из-за своей редкости — они мгновенно становятся мировыми сенсациями.
Тогда же люди, поднимавшие бунты, выводили себя за все возможные рамки и скобки. Они отменяли правила обычной жизни, все правила, понимаете, абсолютно все — и по отношению к себе тоже. Они брали на себя право делать все, что угодно, все, что взбредет в голову. Бунт — это старой жизни больше нет. Бунт — это смерть прошлого. Бунт — это все мосты сожжены, и все пути назад отрезаны. Бунт — это я перестаю быть червем и становлюсь всесильным богом. Бунт — это больше нет ничего, кроме моих желаний. Бунт — это я могу все.