Село Килимово Буздякского района в Башкирии — родовое гнездо Тевкелевых.

Так откуда взялось мнение о крещении Тевкелева? Да вот эта перемена имени — и есть единственный аргумент всех сторонников этой версии. Более того, некоторые, не в силах объяснить, к примеру, последующие постройки мечетей и воспитание детей в мусульманской вере, толкуют это так, что якобы принявший христианство Алексей Иванович позже вернулся в веру предков. Забывая, правда, что переход из православия в любую другую религию в Российской империи являлся уголовным преступлением, караемым каторгой. А уж учини такое единственный в русской армии генерал-татарин — скандал был бы страшнейший.

Мне кажется, ситуация с внезапным появлением Алексея Ивановича объясняется довольно просто — он взял себе русское имя. До сего момента Тевкелев был разведчиком-одиночкой, который если с кем и имел дело, так с такими же инородцами. Совсем другая ситуация у армейского полковника, которому придется командовать русскими людьми, годами жить бок о бок с русскими офицерами и чиновниками. Целому полковнику зваться уменьшительным «Мамбетом» никак невозможно, а «Кутлу-Мухаммед Мамешевич» не всякий рязанский уроженец и выговорит, а уж сколько ошибок в имени писарь насажает — лучше даже не пробовать. Проще Алексеем Ивановичем назваться. Русское имя у нерусских офицеров не то что часто встречалось — это было нормой и в русской, и в советской армии. Героя Большой Игры в XIX веке Максуда Алиханова в полку звали Александром Михайловичем, да и в позднесоветское время какого-нибудь полковника Бабкена Сукиасовича Мкртчяна сослуживцы-офицеры обычно ничтоже сумняшеся звали Павлом Сергеевичем.

Но вернемся к стартовавшей «Известной экспедиции». Задача перед ней стояла грандиозная, поэтому людей себе Иван Кириллович и Алексей Иванович подбирали соответствующих — в их подчинение поступали армейские офицеры и судостроители, геологи и ученые, администраторы и морские офицеры, священники и геодезисты, артиллеристы и канцеляристы, аптекарь, ботаник, живописец, хирург и прочая, прочая, прочая… Интересно, что священником в экспедицию уже практически завербовался «Московской Славеногреколатинской Академии школы реторики ученик Михайла Васильев сын Ломоносов». Будущий отец российской науки всерьез собирался жениться, принять сан, и ехать с Кириловым в Индию.

Но так как дело было серьезное, государственного уровня, будущего классика с пристрастием допросили тогдашние «особисты». Причем студента честно предупредили — мол, говори правду и ничего кроме правды, если всплывет вранье — сразу отчисление из Академии, постриг и ссылка куда-нибудь за Можай в дальний монастырь. Но студенту врать что дышать, и на допросе уже одобренный Кириловым кандидат смотрел в глаза честно, не юлил, и бодро рассказывал, что «отец у него города Холмогорах церкви Введения пресвятыя Богородицы поп Василей Дорофеев, а он, Михайла, жил при отце своем». Все вроде прошло благополучно, но тут будущий гроза немецких академиков случайно узнал, что чернильные души не угомонились. Ими уже составлен и вот-вот будет отправлен в Холмогоры запрос: «Города Холмогор церкви Введения пресвятыя Богородицы поп Василей Дорофеев и при нем попе сын его Михайла во время переписи мужеска пола душ при той церкви действительными ль написаны? И коликих ли он, Михайла, лет?[123]». Запахло жареным, и несостоявшийся пастырь экспедиции упал шептунам в ноги, умоляя не губить, и сознался, «что де он не попович, а дворовой крестьянский сын». Началось следствие, закончившееся для Ломоносова в общем-то благополучно, но, конечно же, ни о каком участии будущего ученого в «известной экспедиции» более не могло быть и речи.