Ко мне ехал пикап. С пулемётом на крыше. За пулемётом, широко и весело скалясь, сидел какой-то парень.

Машина выглядела… странно. Из неё во все стороны торчали заострённые металлические колья. Кузов был обтянут чем-то вроде сетки-рабицы, поверх которой шла колючая проволока. Не транспорт — ёж на колёсах.

Я улыбнулся пулемётчику и даже махнул рукой.

В ответ пулемётчик дал короткую очередь прямо у моих ног.

— Оружие бросить! Лечь на землю! Руки — в стороны, чтоб я их видел!

Дуло пулемёта смотрело мне точно в лоб.

— Вы чего, ребята? — вырвалось у меня. — Я же свой.

— Свой? — парень расхохотался. — Какой ещё, нахрен, свой?

— Я иммунный. В стаб иду.

— В стаб?! — пулемётчик заржал ещё громче. — Видал я внешников-психов, но ты, твою мать, побил все рекорды по идиотизму. Живо на землю, я сказал! И чтоб ни звука.

Он чуть наклонил пулемёт.

— Имей в виду: нам внешники что живые, что мёртвые — одинаково не нужны. Я просто твой костюмчик портить не хочу. Но если будешь тупить… сам понимаешь.

Вот тут до меня наконец дошло. Форма внешника. Шлем. Даже какие-то знаки различия.

Красавец.

Я решил не дёргаться. В конце концов, они всё равно везут меня туда, куда мне и нужно — в стаб. А там, даст бог, разберёмся.

Пока пулемётчик держал меня под прицелом, из пассажирской двери выскочил второй. Лица я толком не разглядел — всё произошло слишком быстро. Он подбежал к туше лотерейщика, деловито распотрошил споровый мешок, после чего оказался уже рядом со мной.

Резко заломил руки за спину. Связал. Пинком поднял с земли и, не церемонясь, доконвоировал до пикапа. Усадил на заднее сиденье, сам сел рядом.

Шлем с меня содрали грубо. Вместо него на голову натянули что-то вроде мешка.

Двигатель взревел.

И мы поехали.

* * *

Меня допрашивали уже третий час.

Я устал — именно так, как и рассчитывали допрашивающие. Не до изнеможения, не до истерики. Просто до состояния, когда мысли становятся вязкими, а каждое слово даётся чуть тяжелее предыдущего.

Комната была глухая, без окон. Свет шёл от одной лампы под потолком, и она неприятно гудела, словно насмехаясь. От металлического стола тянуло холодом. Пахло сыростью, старой краской и чем-то ещё — затхлым, въевшимся.

Их было трое.

На самом деле говорил в основном один — Корд. Лет пятидесяти, короткая стрижка, жёсткое, будто высушенное лицо. Холодные глаза человека, который привык слушать ложь и не считать это чем-то особенным. Он не повышал голос, не давил напрямую, просто задавал вопросы. Снова. И снова. Те же самые, чуть меняя формулировки, порядок, интонацию.

Изредка в разговор вмешивалась женщина.