— Доктора… — зашипел усатый. — В лазарет сунемся при поезде, там сразу в книгу запишут, огнестрельное, и пошла писать губерния. Врач начальству доложит, рапорт, начальство поведет дознание. Всем крышка, и тебе первому.

Они заговорили все разом, вполголоса. Громов морщился у сосны, кровь капала на снег. Оболенский шагнул ближе. Голова у него работала уже совсем ясно, без злости и без гордости, которая привела его сюда. Думала она об одном — как теперь разгрести то, что натворили.

— Господа, погодите спорить, — сказал он. — У нас в вагоне доктор едет. Дмитриев. В купе рядом с нашим. Свой человек, не лазаретный. Может, он по-тихому зашьет. Без огласки.

* * *

Буссенар писал самозабвенно. На сто двадцатой странице герой в очередной раз тонул в какой-то полной крокодилов мутной тропической реке и в очередной раз выплывал, потеряв одну только шляпу. Я лежал на диване и держал книгу над собой на вытянутых руках. Поезд стоял уже час. За окном белым-бело, иногда из-за облаков проглядывало солнце. Ни ветерка, хорошая погода для того, кто едет в санях по заснеженной дороге.

Пару раз задремал. Книга падала на грудь, я ее поднимал и снова принимался читать. Снаружи иногда погромыхивало, где-то в отдалении лязгали сцепки, кто-то из солдат завел на гармони что-то протяжное и тут же бросил. Скука стояла такая, что хоть самому иди к картежникам пятым. Паровоз изредка шипел паром, и за стеклом ничего не менялось. Белый снег и черная стена леса. Вороны на водокачке. Я уже почти собрался к соседям, устав от Буссенара. Тут в дверь постучали.

Стук был какой-то непонятный. Неуверенный, что ли. Словно тот, кто стучал, сомневался, стоит ли это делать.

— Открыто, — сказал я и сел.

Дверь отъехала. В проеме стоял молодой Оболенский, белый как мел. Рядом с ним, привалившись к косяку, армейский офицер. Я его видел несколько раз, здоровался, но фамилии не помню… а, Громов, точно. Лицо серое, потное, перекошенное, хотя держался он прямо. На плечи накинута шинель. Раненый, что ли? За их спинами в коридоре маячили еще двое, тоже армейские. От них несло коньяком, но глаза были не пьяные, а как у людей, которые только что протрезвели от хорошего испуга.

— Вадим Александрович, — выговорил Оболенский. — Простите бога ради. Можно к вам? Дело врачебное. Очень срочное. Только, пожалуйста, никому, очень прошу.

Врачебное и срочное. И никому чтоб. Шинель внакидку, бледная компания в коридоре, коньячный дух. Ну-ну.

— Входите, — сказал я.

Раненый шагнул в купе, Оболенский за ним. Двое из коридора сунулись было следом, я остановил их.