3. Военная специфика
Военные попадали под юрисдикцию не только гражданских законов, но и «Воинского устава о наказаниях» (издание 1898 г.).
Статья 106 Устава дублировала гражданский закон: военнослужащий освобождался от наказания, если убил«отражая силой насилие» , при защите жизни, свободы или казенного имущества.
Однако был нюанс:
Офицер с оружием в мирной обстановке не имел полицейских функций. Он не имел права проводить самовольные обыски и аресты гражданских лиц в их частных домах.
Ворвавшись в избу без местного исправника или судебного следователя офицеры грубо нарушили процессуальный закон.
4. Как это работало на практике
Судебная практика начала 20 века была очень гуманна к обороняющимся, особенно если дело доходило до суда присяжных. Присяжные почти всегда оправдывали тех, кто убил бандита, защищая женщину.
Но досудебное следствие было бюрократическим адом:
Следователь Окружного суда обязан был бы завести дело по факту обнаружения трупов с огнестрелами.Он назначил бы судебно-медицинское вскрытие.Начались бы бесконечные допросы: кто стрелял первым? Куда были направлены стволы бандитов? И так далее.Следствие длилось бы месяцами. Офицеров могли затаскать по допросам.
* * *
Глава 13 * * *
Голова у Оболенского шла кругом. Которые сутки одно и то же. Карты, коньяк, дым столбом. Зуров сдавал, Горшков считал взятки вслух, Смирнов шутил так, что не разберешь, действительно он шутит или говорит всерьез. И сегодня к середине дня уже все окончательно надоело. От папиросного дыма заломило виски. Поезд как раз встал на какой-то крошечной станции, Оболенский накинул шинель, нахлобучил фуражку и выбрался на воздух.
После табачной духоты холод сразу взял за щеки. Полустанок был никакой. Две колеи, дощатый пакгауз, водокачка с намерзшим по краю желоба льдом, а дальше стеной темный лес в снегу. У вагонов снег утоптали, но к концу платформы он лежал чистый, нетронутый. Из теплушек повыпрыгивали солдаты, разминали ноги, толклись кучками. Кто-то с закопченным чайником побежал за кипятком. Над составом стелился дым из паровозной трубы, оседал серым на крыши вагонов.
На полустанке стояли трое офицеров. Армейские, из другого вагона. Оболенский немного уже познакомился с ними. Знакомство вышло никаким. Они держались особняком, отвечали сквозь зубы, и за всем этим читалось то, что Оболенский знал и прежде — глухая нелюбовь окопного армейца к столичному, к гвардейской косточке, к тому, кто носит звучную фамилию. Дело привычное. Оболенский на это давно научился не обращать внимания, или думал, что научился.