— Ваша работа, доктор? Гончар сказал, лихо вы дерево из людей таскали. Синькой какой-то красили. Он теперь весь вечер про вас толкует.
— Моя. Дерево в ране штука вредная, иначе его не выбрать.
— Ну-ну. — Он затянулся, выпустил дым в темноту. — Полезное в наших краях умение. У нас тут все больше дерево да железо в людях. Мина рванет, и щепа, и осколок. Пуля еще по-божески.
Часто ли у них так, спросил я. Он усмехнулся очень недобро.
— Часто? У нас, доктор, тихая неделя это когда состав без обстрела прошел. А такая почти не выпадает. Они тут как у себя дома, лес знают, тропы знают. Налетят, постреляют, пути попортят, и в сопки. Ищи их потом.
— И много вы их бьете?
— Бьем. И они нас бьют. — Он помолчал. — Не думайте, доктор, что это шайка оборванцев с дубьем. Винтовки у них новее наших попадаются, японские, маузеры, патронов вволю. Японец на них денег не жалеет. Ему дешевле сотне хунхузов заплатить, чтоб они нам дорогу резали, чем целый полк против нас держать. Вот они и режут.
— И не унимаются?
— А с чего им униматься? Им платят. Мы их вешаем по столбам вдоль линии, чтоб другим неповадно, а на их место приходят новые. Места глухие, народ голодный, деньги всем нужны. Потери мы несем, и немалые, что говорить. Но и они от своего не отступятся, покуда японец платит. Война, доктор. Самая настоящая. В газетах про нее не пишут, а она идет.
Он бросил окурок, придавил каблуком и пошел к куда-то. Я постоял на холоде еще немного, потом повернул обратно к лазарету.
* * *
Глава 18
Поезд вкатывался в Харбин под утро, побитый, продырявленный, весь в свежих отметинах на дощатых стенках теплушек. Тайга кончилась внезапно, как сон. Только что за окном стояла глухая чернота, мёртвая и злая, в которой могло прятаться что угодно, и вдруг впереди разлилось зарево. Огни. Сотни огней. Фонари, окна, отсветы на низком небе.
Состав сбавил ход, лязгнул, пополз вдоль бесконечных путей. Я не сразу понял, куда мы приехали. Думал, станция как станция, наподобие прежних. Какое там.
Под закопчёнными навесами и прямо под открытым небом тянулись горы ящиков, и на их боках чёрной краской по трафарету значилось, что внутри снаряды. Рядом громоздились тюки прессованного сена, выше человеческого роста. Дымили полевые кухни, и от них тянуло пригорелой кашей. Десятки маневровых паровозов сновали туда-сюда, перекликаясь свистками. Между путями шёл народ. Шёл, бежал, толкался, тащил, орал.
Китайцы-кули с двухколёсными тачками катили груз, согнувшись пополам, мелко перебирая босыми ногами по жидкой грязи. Где-то в стороне ругались казаки. Мелькали белые косынки сестёр милосердия, их было много, целая стайка прошла вдоль вагонов. Речь стояла на трёх языках разом. Русская брань мешалась с гортанным маньчжурским говором и с отрывистым немецким, и весь этот гомон висел над станцией, как пар над котлом.