— Тяни стяжки! Живо! — заревел боцман.

И тут уж все разом навалились. Офицеры, ломая ногти, в кровь обдирая ладони, накидывали цепи на ось, цепляли крюки за рымы в палубе, продевали в проушины талрепы. Зуров с Горшковым повисли всем весом на одном рычаге, Смирнов крутил другой. Я ухватился рядом, и мы вместе налегли, выбирая слабину, виток за витком. Цепь натянулась, зазвенела как струна. Талреп пошел туго, потом еще туже, потом совсем застыл. Все. Притянули. Намертво прихватили стального зверя к палубе за миг до того, как паром снова провалился в крен.

Я чуть было не зажмурился. Но вагон стоял. Мертво, не шелохнувшись, только цепи скрипнули да талрепы потянуло.

Боцман выдохнул, привалился спиной к переборке и вытер лицо мокрой ладонью, размазав грязь.

— Все, — сказал он хрипло. — Удержали. Теперь не уйдет.

Долго рассиживаться он не стал. Поднял двоих матросов и пошел вдоль состава, светя фонарем под каждый вагон, проверять прочие крепления. На соседней платформе талреп ослаб, его подтянули тут же, не дожидаясь, пока и он сдаст. Одной сорванной стяжки на сегодня хватило с лихвой.

Люди переводили дух. Горшков привалился к стене и тяжело дышал. Оболенский глядел на свои ладони, ободранные чуть ли не до мяса, и на лице у него было какое-то удивление, что вот, мол, бывает и так. Мундиры на всех были перепачканы угольной пылью и мазутом, у кого-то рукав разорван. Говорить никому не хотелось.

Затем мы вернулись наверх. Мне предстояла еще одна работа.

Я занялся руками. У Оболенского ладони были ободраны, у Горшкова рассечен палец, у многих других ссадины. Я промыл раны, помазал йодоформом, перевязал. Царапины пустяковые, но тем не менее.

…К утру шторм выдохся. Рев перешел в тяжелую мертвую зыбь, и паром не швыряло уже, а покачивало, плавно и противно, на длинной волне. Мы выбрались на верхнюю палубу подышать. В запасной одежде. То, в чем мы были внизу, теперь спасет только хорошая прачечная.

Зуров молча протянул мне портсигар. Забыл, что я не курю. Я отказался, он усмехнулся, закурил сам.

Поднялись на палубу Назимов с фон Зигелем, оба бледные после бессонной ночи. Назимов оглядел нашу компанию и покачал головой.

— Дешево отделались, господа. Я свое отплавал, на Каспии еще, в семьдесят восьмом. Знаю, чего стоит вода.

Небо на востоке серело. В тумане понемногу проступал берег. Заснеженные скалы, темная стена тайги над ними, и у самой воды деревянные строения станции, пакгаузы, водокачка, длинный пирс. Мысовая. Конец переправы, начало рельсов на той стороне. Паром дал гудок, басовитый, долгий, и где-то под палубой, в трюме, отозвались стуком и криком ожившие теплушки.