Надо попрощаться кое с кем. Ехать не хочу, лучше записки. Написал коротко Татаринову, что еду на фронт с санитарным отрядом Красного Креста, дело решилось внезапно, подробности при встрече, если она когда-нибудь будет. Добавил, что после возвращения с меня обещали снять циркуляр. Больше ничего, хватит. Перечитал — нормально. Не любовное, черт побери, послание.

Лыкову написал в том же роде, но подлиннее. Поблагодарил за участие в моих делах, сообщил про отъезд и обещание снять неблагонадежность.

Мысль о третьей записке пришла в голову неожиданно. Сперва я даже засмеялся, потом решил, что все-таки напишу. Жак! Вот уж свела судьба! Отправил его в нокаут на арене цирка под вспышки магния, но через минуту он жал мне руку и цитировал Гюго. А потом пришел ко мне в больницу и предложил приходить в его спортзал. И вот теперь, когда я перебирал в уме, с кем стоит проститься, его широченная физиономия всплыла сама собой, и, к собственному удивлению, всплыла с теплотой. Странное, конечно, дело. Написал по-французски, коротко, в зал на Стремянную. Уезжаю надолго и далеко, на войну, как приеду, может, будет больше времени, научу его бить кулаками, а он мне расскажет, как правильно использовать адские удары савате. Подписался одним именем, без фамилии и без слова «доктор». Он поймет.

Записки унес мальчишка-посыльный. Сунул ему гривенник, велел разнести по адресам и на словах ничего не передавать. Парень кивнул, зажал монету в кулаке и убежал, прыгая через лужи.

Теперь аптека и лавки. Список довольно большой, и все, к сожалению, нужное.

В магазине на углу первым делом взял часы. Карманные, на цепочке-шателене, с белым эмалевым циферблатом и отдельной секундной стрелкой в окошке внизу. Продавец удивился, что мне нужна именно секундная, а не просто хорошие часы с боем.

— Считать буду, — сказал я. — Удары.

— Какие удары, позвольте?

— Сердечные.

Он не понял, но переспрашивать не стал, только кивнул и завернул покупку. Часы на цепочке. В операционной руки заняты, поэтому часы должны висеть на виду, и ронять их в кровь не годится. Пульс под наркозом считают каждую минуту, дыхание тоже. Легко можно прозевать, как человек уходит. А под эфиром или хлороформом это происходит тихо, без крика, дыхание делается реже, реже, и все. Без секундной стрелки можно не уследить.

Стетоскоп выбирал дольше. На прилавке лежали деревянные трубочки Лаэннека, гладкие, точеные, похожие на маленькие рюмки без дна. Хорошая вещь для тихого кабинета, где приложил ухо к одному концу, другой к груди, и слушаешь сосредоточенно, в полной тишине. На войне такая трубочка может быть бесполезна. В шуме, в суматохе, когда раненых несут одного за другим и кругом стонут, нужен гибкий, с двумя ушными оливами и резиновыми трубками, чтобы прижать и отрезать себя от грохота. Я попросил именно такой. Провизор покопался в шкапу и достал лучший (по его словам), немецкой работы, с черной мембраной и тугими пружинами на дужке. Я вставил оливы в уши, приложил к собственной груди, послушал. Тоны шли отчетливо, чисто. Беру.