Кто говорит, что в Петербурге климат так себе, пусть приедет сюда. Хотя бы на полчасика заглянет. Впечатлений хватит.

Возница молчал почти всю дорогу. Когда я спросил, далеко ли еще, он вздохнул и сказал, что версты три осталось, и замолчал снова.

Тяньчжуантай я учуял раньше, чем увидел.

Это был не город. Это была свалка, в которую согнали всех со всей округи. Улицы, если их можно так назвать, забили телегами в три ряда, и телеги стояли, и никуда не двигались, а возницы орали друг на друга. Между ними бродили распряженные лошади. У глинобитной стены лежали раненые, прямо на земле, на соломе. Интендант в расстегнутой шинели хрипло выкрикивал какие-то номера и фамилии, и его никто не слушал. Казаки гнали лошадей прямо через эту кашу, и людям приходилось жаться к стенам. Грязь стояла такая, что ее месили все разом, и она хлюпала под сапогами, под колесами, под копытами. Казалось, весь этот город состоит из одной грязи, в которую засунули людей и заставили мучиться.

Перевалочный пункт. Сюда свозили, отсюда развозили. Все, что шло на фронт и обратно, текло через эту дыру.

Главноуполномоченного Красного Креста я нашел в фанзе на окраине, с флагом над входом. Внутри было не теплее, чем снаружи, только без ветра. За столом сидел немолодой господин в шубе поверх мундира, и под глазами у него лежали такие тени, что я подумал, не курит ли он опий. Он взял мою бумагу, прочел, уставил на меня глаза.

— Дмитриев. Зауряд-врач. Хирург?

— Хирург.

— Хорошо. — Он отложил бумагу. — Настоящий хирург, не фельдшер. Знаете, доктор, я вас никуда определять не стану, за меня уже все определили.

— Это как понимать?

— А так. — Он потер глаза ладонью. — Тут, в плавнях, ниже по реке, к самому устью, стоит Сводный Прибрежный отряд. Сидят на отшибе, к ним и в сухую пору не скоро доберешься, а сейчас и подавно. Так вот, у них врач погиб. Один был на весь отряд, а теперь его нет. Дней пять как. Туда вам и дорога, доктор. Считайте, что вы вызвались добровольцем.

Я молчал. Он понял молчание правильно.

— Да, — произнес он. — Никто туда не захочет. Но людей у меня нет. Вообще нет. А там тысяча человек осталась без всякой помощи. Вы хирург, вы при Кресте, вы стоите тут передо мной. Кого мне еще послать? Санитара из деревни?

Ну что сказать. В принципе, логика есть.

— Когда ехать? — спросил я.

— Сегодня же. С припасами пойдет подвода, к вечеру будете на месте. — Он впервые посмотрел на меня по-человечески. — Берегите себя, доктор. Там не фронт даже. Там хуже.

Подводу с припасами я ждал недолго. Солдат-возница, молодой, рябой, в шинели, стоявшей на нем колом от грязи, кинул мои вещи поверх ящиков, буркнул, что пора ехать, пока светло.