— Отставили, — кивнул Смирнов. — В октябре только и спохватились наверху. А воюем мы с февраля. Восемь месяцев эти двое армию надвое рвали, время золотое упустили, инициативу японцу подарили, Артур, считай, бросили на произвол судьбы. Теперь-то Куропаткин один, командуй на доброе здоровье. Да поздновато вышло. Японец где захотел, там и встал, и сам нас теперь за горло держит.

— Может, и не поздно еще, — подал голос Оболенский. — Подвезут резервы, соберемся с силами, навалимся всем разом, в штыки…

— В штыки, — усмехнулся Смирнов. — Вы, князь, все про штыки. Забудьте это слово, чтоб над вами не смеялись. У японца, повторяю, пулемет и скорострельная пушка. Он вас в эти штыки и положит, всю роту, прежде чем вы до его окопа добежите. Война, князь, нынче другая пошла. Кто это раньше поймет, тот и одолеет.

— Дай-то бог, князь, если подвезут резервы. — сказал Горшков, и по лицу его было видно, что в это самое «дай бог» он не верит ни на грош. — Дай-то бог.

Помолчали. Смирнов собрал колоду, перетасовал, начал сдавать по новой.

Я слушал и в разговор не лез. В картах толку от меня не было никакого, в коньяке тем более, а к их беседе мне нечего было прибавить такого, что они не знали. Посидел еще чуть-чуть, для вежливости, и поднялся.

— Благодарю за компанию, господа. Пойду к себе, день нынче вышел беспокойный.

— Ступайте, ступайте, доктор, — отпустил меня Зуров, не отрываясь от карт. — И спасибо, что вечер скрасили. С вами, право, не соскучишься. Спать мы будем спокойно, воров вы всех распугали.

В коридоре уже стихло. Поезд шел в темноте, постукивая на стыках, за окном ничего было не разобрать, лишь изредка пролетал и гас одинокий огонек. Я задвинул дверь своего купе, опустил защелку и достал конверт. Тот самый. Серый, плотный, с красной нашлепкой сургуча и оттиснутым в ней гербом.

Больше никто не помешает. Софья с братцем едут под наганом в хвосте состава, офицеры засели за карты до утра. Самое время довести дело до конца.

Я разложил на столике все, что приготовил еще до прихода фальшивой соблазнительницы и не успел пустить в ход. Спиртовку, тонкий металлический шпатель, скальпель с тупым концом, на случай, если шпатель не подлезет. Стакан воды и тряпку. Я зажег спиртовку и прикрутил фитиль помельче, чтоб пламя держалось малое и чистое, без копоти.

Греть полагалось снизу, между сургучом и бумагой, не задевая верхнего оттиска с гербом. Герб я прикрыл второй тряпкой, мокрой и холодной, чтоб жар не повел и не оплавил рисунок. Конверт поднес нашлепкой к огню и стал ждать.

Сургуч схватился не вдруг. С минуту ничего не делалось, потом нижний край нашлепки залоснился и начал плавиться. Шпатель я подвел под самый низ, туда, где сургуч прилегал к бумаге, и осторожно нажал. Слой поддался. Печать держалась на верхней застывшей корке, а низ потек, и я повел шпателем вбок, медленно, чтоб не рвануть и не смазать оттиск. Сургучная лепешка отошла от клапана целиком, вместе с гербом, не треснув.