— Договорюсь на субботу. К восьми утра. Один заплыв, пятьдесят метров, с секундомером и под протокол. Дорогу найдешь?

— Найду.

— Тогда до субботы.

Он убрал незажженную папиросу обратно в пачку, сел в «Москвич» и завел двигатель. Мотор схватился не сразу, кашлянул, чихнул, наконец поймал обороты. Палыч опустил стекло и посмотрел на меня.

— Копию пришлю с протоколом по плаванию. Два экземпляра Ефимову, один тебе. Все официально. И это… Ты как думаешь, стоит оно того? Чтобы с таким кашлем рисковать?

Не дожидаясь ответа, поднял стекло и включил передачу. «Москвич» тронулся, качнулся на колее, выехал на грунтовку и пошел к выезду из деревни, бежевый, забрызганный, с трещиной на лобовом стекле и вмятиной на правом крыле.

Туман окончательно рассеялся, и машина была видна далеко, маленькая светлая точка на серой ленте дороги, между скошенными полями, под высоким осенним небом.

Степаныч все также стоял на крыльце правления. Тоже смотрел вслед «Москвичу», пока тот не скрылся за поворотом у лесополосы.

Потом повернулся ко мне. Я стоял у калитки, в рубашке, без ватника, с копией протокола в руке, мятым листом с четырьмя результатами и одной пустой строкой.

Степаныч смотрел на меня секунды три. Лицо каменное, прищуренные глаза, кепка на лбу, руки в карманах. Не кивнул, не улыбнулся, не сказал ни слова. Развернулся и ушел в правление.

Дверь закрылась за ним на пружине, и вернулась тишина, деревенская, утренняя, с далеким мычанием коров и стуком молотка откуда-то из-за огородов.

Я стоял у калитки и смотрел на протокол. Осталось заполнить последнюю строку.

Еле дождался субботы. То ли от волнения то ли от правильного режима, но плеврит вроде отступил, хотя все равно остался.

Перед субботой почти не спал. Проснулся рано.

Автобус из Покровки уходил в шесть тридцать. Я пришел на остановку в шесть пятнадцать, еще темно, фонаря нет, только свет из окон сельсовета, тусклый и желтый.

Посмотрел на силуэт таблички с расписанием на столбе. Холодно, уже четыре градуса, октябрь дышал в затылок, на лужах у обочины ледяная корка, тонкая и ломкая, хрустела под ботинком.

ПАЗ пришел без опоздания, голубой, с мутными окнами и белым облачком выхлопа в холодном воздухе. Дверь открылась, из салона дохнуло теплом, запахом махорки и промасленной спецовки.

Внутри человек пять, рабочие, со сменными сумками на коленях, в ватниках и кирзовых сапогах, ехали на первую смену. Один пожилой, с газетой «Труд», развернутой на коленях, читал при тусклом свете плафона. Еще двое молодые, дремали, привалившись к дребезжащему стеклу.