— А сколько подвод-то надо?

— Не меньше десяти — одного и ещё десяти — другого… И… — Иван Иванович задумался и примерился к насыпям из грунта от выкопанных штолен. — По грунту из штолен — отставить, пусть на месте остаются, но запрещаю их заваливать да на свои личные нужды применять. Эти насыпи пойдут на укрепление новой дороги… А песок как сказал — десять подвод, и смотрите, чтобы песок крупнозернистый был, пыль всякую брать не надо.

— Это будет исполнено, но… — главный надзиратель помялся, но быстро глянув на своего молодого сопровождающего проговорил: — Ваше благородие, с этими работами всё понятно и сроки самые надёжные, но вот только за три дня-то приказания по масляным лампам мы точно не исполним, просто не сможем, — взмолился Чугунов и лицо его совсем покраснело от волнения.

— Что значит не сможете? У вас что, лампы масляные на складе закончились?

— Да нет… их ведь у нас на складе отродясь-то и не было… Там… — Чугунов показал глазами в сторону штолен. — Там ведь если и есть у кого масляная лампа, так это если сам работник принёс, ну или если у нанятой артели свои лампы да инструменты в наличии имеются…

— Вот как! — Иван Иванович строго посмотрел на Чугунова. — А что же ты, друг мой любезный, за всё это время не догадался ни одного запроса в Канцелярию написать на инструменты и лампы масляные?

— Так как же я смею-то, ваше благородие! — воскликнул надзиратель. — Это же демидовское было все эти годы, а там никак невозможно что-то просить, это же заводчики частные, у них разговор короткий — выработка чтобы шла, и чтобы ничего не просили…

— Сейчас производство казённое, поэтому пишите запросы по поводу новых инструментов на моё имя, а я уже посмотрю, что можно сделать. А питание работникам чтобы выдавали в полной мере, да чтобы солонина была и воды для питья вдоволь. Вернусь из столицы и приеду сюда с инспекцией.

Уезжал Ползунов под насторожённые взгляды рабочих и почти ненавидящие — представителей конторы. В коляске он долго молчал, глядя на проплывающие мимо берёзовые рощи и поля. В голове роились мысли: хватит ли у него сил и влияния, чтобы изменить эту систему? Ведь Змеевский рудник — лишь один из множества таких же рудников по всей России, где люди живут и умирают в нечеловеческих условиях.

Но одно он знал точно: молчать больше нельзя. Если не бороться за этих людей сейчас, то завтра может быть поздно. И тогда вилы, о которых он говорил, действительно поднимутся — не против государства, не против заводского начальства, а против тех, кто превратил труд в пытку, а жизнь — в медленную смерть.