Она молчала, лишь слегка сжимала пальцы. Потом подняла глаза:
— Да… Я понимаю.
— Не то чтобы я не хотел… — он запнулся, но потом твёрдо продолжил: — Но этот двигатель — он же первый в России. Если всё получится, это изменит всё: и заводы, и дороги, и жизнь. Я не могу сейчас отвлечься.
Агафья кивнула:
— Вы правы. Это дело важнее нашего личного. Тем более, мы же уже помолвлены, а значит можем и подождать… — Агафья спокойно улыбнулась и с нежностью посмотрела на него.
— Я думал… может, в конце января? — предложил Иван Иванович. — Скромно. Без пышности. Только близкие.
— Хорошо, — согласилась Агафья Михайловна. — Пусть будет так.
Они замолчали, слушая, как тикают часы на стене. За окном растекался холодный октябрьский вечер, а здесь, в тёплом доме были тишина и понимание.
Позже, когда Иван Иванович проводил Агафью Михайловну, он остановился на крыльце своего дома и посмотрел в сторону завода. Вдали, за забором заводской территории, всё ещё светился огонь — кто-то из мастеровых работал. Были слышны стук молота и шипение пара.
Ползунов закутался в накидку, вдохнул свежий воздух. В голове вырисовывались чертежи, расчёты, образы будущего паровоза. Он представлял, как тот тронется с места, как колёса начнут вращаться, как пар поднимет тяжесть металла.
«Ещё немного, — подумал Иван Иванович. — Осталось ещё немного».
Он вернулся в дом и закрыл дверь. В горнице горела лампа, отбрасывая тёплые блики на стены. «Агафья, наверное, уже ложится спать…» — он сел за стол, взял перо и развернул чертёж для завтрашнего дня.
Глава 24
Барнаульский посёлок уже совсем укутывался в серовато-бурые тона осеннего похолодания. Сырой ветер, спустившийся с алтайских предгорий, гнал по улицам клочья пожухлой листвы и вздымал мутные брызги из луж, разросшихся после затяжных дождей. Над заводскими корпусами висел плотный дым — топили углём и дровами без устали, ибо первые заморозки уже давали о себе знать по утрам серебристой изморозью на деревянных ставнях и каменных карнизах.
У старого двухэтажного здания Колывано-Воскресенской горной Канцелярии, построенного ещё пару десятков лет тому назад из красного кирпича и покрытого белой известью, царила необычная для этого часа суета. Чёткие линии портика оттенялись тусклым светом низкого солнца, пробивавшегося сквозь рваные тучи. Двери, обитые железом с чеканными узорами, то и дело открывались, выпуская чиновников в длиннополых кафтанах и высоких сапогах, с бумагами под мышкой и озабоченными лицами.
Именно сюда, преодолев нелёгкий путь по раскисшей дороге, направился соборный протопоп Анемподист Антонович Заведенский. Его фигура в тёмно-вишнёвой рясе с серебряной вышивкой по подолу и вороту выделялась на фоне серо-бурой осенней палитры и выглядела даже немного театрально. На голове — скуфья из плотного бархата, слегка сдвинутая набок, а в руках — посох с костяным набалдашником, выточенным в форме виноградной грозди. Сапоги, хоть и кожаные, уже пропитались влагой, а подол рясы прихватил грязь, но протопоп шёл твёрдо, с той особой осанистостью, что полагалась его сану. Посох, конечно же, ему не был положен по сану, но когда-то Анемподист Антонович заказал его себе, обосновывая свой заказ тем, что необходимо передвигаться по грязным улицам заводского посёлка и в силу возраста опираться на какой-то посох. Разумеется, делая заказ он не мог себе представить простую палку и потому посох был вполне себе епископского вида.