Мариса улыбнулась.

— Хороший ответ.

— Лучший.

Он убрал конверт обратно, и Мариса поняла: эта часть его жизни не станет громким чудом с объятиями на дворцовой лестнице. Она станет дорогой. Осторожной, неровной, настоящей. Два брата, разделённые ложью, начнут с писем, потому что иначе в этой истории и быть не могло.

— Значит, род Моргардов получил обратный адрес, — сказала она.

Тарен посмотрел на неё.

— Да.

В этот момент у входа раздался стук молотка.

Раз. Второй. Третий.

— Берст! — крикнула Беата. — Если ты снова забиваешь гвозди без разметки, я заставлю тебя перевесить всю стену!

Снаружи послышался мрачный голос:

— Я с разметкой!

Финн метнулся к двери.

— Новый ящик!

Мариса взяла письмо Тарена, сунула в карман передника и вышла следом.

Двор станции Крайней жил так шумно, что в нём трудно было узнать место, куда она приехала когда-то в сумерках и страхе. Крыша больше не провисала. Сигнальный фонарь на башенке работал и каждую ночь давал мягкий янтарный свет. Навес для почтовых карет укрепили. У ворот висели новые списки маршрутов. Дорожные столбы во дворе перекрасили, на каждом стояли стрелки: «Горный тракт», «Северные деревни», «Столица», «Личные вручения», «Возвраты», «Потерянные письма».

Последнюю стрелку Мариса придумала сама.

Беата спорила три дня. Потом принесла старую книгу неврученных и сказала, что если уж они собираются искать потерянные слова, пусть делают это с нормальной формой заявления.

Теперь у входа, справа от главной двери, Берст и Клара крепили новый почтовый ящик. Он был широкий, тёмно-синий, с серебряной прорезью и маленькой крышей от снега. Не для обычной корреспонденции. Для тех писем, которые люди не знали, куда нести: старые признания, потерянные адреса, слова к тем, кого давно искали, документы, которые боялись открыть, но уже не могли хранить.

На крышке пока лежала перевёрнутая табличка.

Финн стоял рядом, едва не подпрыгивая.

— Можно я открою?

— Ты уже открывал трубу в канцелярии, — сказала Беата. — Дай другим людям тоже войти в историю.

— Это было давно.

— Три месяца.

— В моём возрасте это много.

Лоренс, приехавший накануне с очередной столичной проверкой и так и не уехавший вовремя, стоял у крыльца с папкой.

— Служебно подтверждаю: для Финна три месяца действительно равны периоду значительного роста самомнения.

— Я слышал!

— Я рассчитывал.

Мариса подошла к ящику. Тарен остановился рядом. Не перед ней, не за ней — рядом, как и обещал. Партнёрство оказалось не красивым словом. Оно оказалось сотней маленьких дел: когда он не отдавал приказ, пока не спросит её мнение; когда она не пряталась за реестром от разговоров, которые следовало вести вслух; когда он приносил ей спорные письма не потому, что не мог решить сам, а потому, что хотел решать вместе.