Внутри на стойке лежала новая книга учёта, ещё пахнущая сухой бумагой. Рядом — акты, копии, список свидетелей, коробка с первыми монетами станции и отдельная папка с требованием Корнелии Шарр. Мариса смотрела на всё это и чувствовала, как усталость отступает не потому, что исчезла, а потому что страх снова стал делом.

Дело можно было разобрать.

— Мариса, — тихо сказал Тарен.

Он стоял в двух шагах от неё, у края стойки. На лице его не было ни тревоги, ни гнева, но правая перчатка сидела на руке чуть натянуто: под кожей или под тканью снова тлела серебристая вязь. Он был готов выйти первым. Встать между ней и стражей, между ней и Вайсом, между ней и любым приказом, который принесли снаружи.

Ещё вчера она бы, возможно, ухватилась за это как за спасение. Сегодня вдруг поняла: если дракон станет её единственным щитом, все решат, что без него у неё нет права стоять у почтового окна.

А ей нужно было не спрятаться.

Ей нужно было доказать, что станция работает законно.

— Не сейчас, — сказала она так же тихо.

Тарен посмотрел на неё.

— Они пришли за тобой.

— Они пришли за станцией. Я просто удобная причина.

Лоренс, стоявший у стола с папками, быстро переложил верхние листы: акт о найденных письмах Моргардов, акт о визите Корнелии, список выданной задержанной корреспонденции, журнал доходов за день. Беата Рунн застегнула на поясе связку ключей так, будто готовилась не к разговору, а к осаде. Финн выглядывал из-за стойки, то исчезая, то снова появляясь; на носу у него была полоса сажи, а в кармане звякали заработанные монеты, которые он трогал всякий раз, когда нервничал.

— Если тебя заберут, — прошептал он, — кто мне подпишет маршрутный лист?

— Никто меня не заберёт, — ответила Мариса.

Она сказала это до того, как поверила.

Клара сняла засов.

Дверь распахнулась внутрь, впустив мороз, скрип снега, запах лошадей и холодную важность людей, которые пришли не просить, а забирать. На крыльце стояли двое стражников городской управы в тёмно-синих плащах, за ними — ещё четверо у саней. Вайс поднялся первым. Ночь и дорога сделали его лицо серым, под глазами лежали тени, но тонкая цепь на груди блестела так ярко, словно он нарочно начищал её перед этим визитом. Рядом, чуть в стороне, стояла Корнелия Шарр в вишнёвой накидке. Снег не смел портить её вид: капли таяли на мехе, но не задерживались, будто сама ткань была обучена презирать север.

За санями у ворот переминались жители. Женщина, получившая вчера письмо от сына, прижимала к груди тот самый конверт, завёрнутый в ткань. Старик с долговой распиской держал шапку в руках. Трактирщик топтался рядом с санями, время от времени поглядывая в сторону станции так, будто ещё надеялся, что его пироги оказались достаточной платой за участие в серьёзном деле. Пришли и другие: двое крестьян, девочка в старой шубке, молодой мужчина с перевязанной пачкой писем. Люди держались неуверенно, но не расходились.