Быть может, корни этого враждебного отношения произрастали из дела севастопольских ростовщиков, нашумевшего в начале 30-х. Мерзкая вышла история. Сперва греки, а следом евреи стали давать в долг морским офицерам. Те совершенно запутали свои финансовые дела. Доходило до самоубийств. В итоге, в Севастополь примчались жандармы и выселили всех евреев в 24 часа, уничтожив долговые расписки. Флот был в восторге!

За кадром остались нищенские зарплаты моряков и их безобразное поведение. Черноморский флот был пасынком морского начальства. С Балтики ссылали на юг всех буянов, кутил и хронических алкоголиков. Лазареву об этом было прекрасно известно. Всю эту севастопольскую вольницу ему долго пришлось ломать, пока флот не превратился в боевой и практический. И тем не менее, зная сии печальные подробности, всю свою ненависть он обратил на греков и евреев. Все, как в старом анекдоте: ложечки нашлись, но осадочек остался!

— Далеко ли до устья Вулана? — спросил адмирал Нахимова, вглядываясь в темные кавказские берега. Чудесный аромат весеннего цветения совершенно исчез из-за стихшего бриза. — Нам амбаркировка положена у Михайловского укрепления. Знаю я Черное море. На смену штилю придет такая качка, что мало не покажется.

— Пароход отправим? — предложил капитан «Силистрии». — Или буксир заведем?

— Господин полковник! — обратился адмирал к Ольшевскому. — Вы составляли планы. С какого корабля запланировали произвести смену рот?

— Ваше Высокопревосходительство! Рота, которая имеет честь пребывать на «Силистрии» в составе баталиона №2 Тенгинского полка, долженствует сменить карабинеров того же полка из Михайловского форту, — доложился полковник.

Ольшевский при Вельяминове был правой рукой командира Правого крыла. Ведал всем — от секретной части до закупок фуражек для генерала. Ныне же власть сменилась. В любимчиках Раевского был никто иной, как Лев Пушкин, любивший нахально заявлять: «Когда мы командовали с Раевским Нижегородским драгунским полком…». Теперь Ольшевскому приходилось из кожи вон лезть, чтобы доказать свою полезность. Планы амбаркировки на Тамани, где грузились войска экспедиции, и далее он составил толковые. Это все признали. И все же, и все же…

Ох, уж этот Пушкин! Про него шутили: «А Левушка наш рад, что брату своему он брат». Он был похож на гения русской словесности чертами лица. Лишь рыжина его отличала. И некая беспечная бесшабашность, желание выделиться. Словно лавры старшего брата не давали ему спать спокойно. Лев наговаривал на себя, приписывая своему образу все мыслимые пороки и сделав себе репутацию русского кревё[1]. Чаще — выдуманную, чем на деле. Впрочем, в штабе Раевского он был бесполезен. Лишь писал под диктовку. Пулям не кланялся. Но кого этим удивишь на Кавказе⁈