Элария опустилась перед ними.

Память не давала звука, но дом вложил смысл прямо в воздух.

“Если они придут за вашим огнём, дом заберёт его раньше. Если они придут за вашим отражением, дом закроет его от чужих глаз. Если они придут за твоим слухом, Мелл, дом станет говорить так тихо, чтобы только ты мог различить правду. Это больно. Простите. Но так они не получат вас целиком”.

Тайра всхлипнула.

Лиссар сделал шаг назад, будто память ударила его в грудь.

— Она спрятала… нас?

— Не вас, — сказала я, чувствуя, как самой трудно говорить. — Часть вашей силы.

Мелл кивнул.

— Чтобы Иорс не забрал.

Дамеран резко поднял голову.

— Забрал как?

Зал ответил сам.

Память сменилась.

Иорс в этом же зале, но не один. Двое старших советников рядом. У одного в руках печать Совета, у другого — пергамент с именами. Элария стоит у очага имён, закрывая собой детей. Свет вокруг неё неровный, но сильный. На её руках — маленькая Сейра, такая крошечная, что у меня сжалось горло.

Иорс протягивает руку к именам.

Не к детям даже.

К именам.

И я вдруг поняла, что здесь, внизу, имя было не записью. Не словом в книге. Оно было связью ребёнка с домом, силой, памятью и правом быть признанным.

Забрать имя — значило получить возможность переписать всё остальное.

Дамеран шагнул вперёд, но память была только светом. Он не мог остановить прошлое, как бы ни хотелось.

Элария ударила ладонью по каменному кругу. Не нападала. Закрывала. Имена детей вспыхнули и разошлись по дому: Лиссарово — в темноту старого очага, Тайрино — в отражающие ткани и окна, Меллово — в стены, Сейрино — вниз, к самому сердцу. Линии связали их с Домом Семи Порогов, но не цепью. Скорее нитями, которые должны были удержать до тех пор, пока опасность не уйдёт.

Потом память дрогнула.

На неё легла другая.

Годы.

Холодные комнаты. Корзины у ворот. Закрытые двери. Страх взрослых. Лиссар у свечи перед Советом. Тайра у зеркал. Мелл, сидящий у стены и закрывающий уши руками. Дом пытается говорить, но его слышат как угрозу. Дети пытаются жить, но каждую защиту называют проклятием.

Защита, оставленная матерью, стала тяжёлой.

Потому что её никто не объяснил.

Потому что детей оставили одних.

Потому что ложь, повторённая взрослыми, вросла в печати, как плесень в старую ткань.

Я вдруг поняла так ясно, что даже боль отступила.

Проклятия не было.

Была защита, которую исказили страхом.

— Они не сломаны, — сказала я.

Голос прозвучал в зале громче, чем я ожидала.

Имена в каменном очаге дрогнули.

— Они всё это время были связаны с домом не потому, что дом хотел держать их здесь. А потому, что их мать пыталась не дать Совету забрать то, что принадлежало им. Огонь Лиссара не погас. Его спрятали туда, где чужой свет не мог его найти. Отражение Тайры не исказилось. Его закрыли от тех, кто хотел заставить её видеть себя чужими глазами. Слух Мелла не проклятие. Он должен был услышать правду, когда остальные забудут.