Но внизу мужчина снова поднял лом.

И я поняла: если сейчас побегу наверх, Саверина получит ровно то, за чем пришла.

— Не смейте, — сказала я.

Голос сорвался не на крик, а на что-то ниже и грубее. Наверное, так звучат женщины у печи, когда видят, что чужая рука тянется к хлебу, который ещё не успел подняться, и одним движением может испортить всё.

Мужчина с ломом на миг замер. Не потому, что испугался меня. Скорее от неожиданности. В подземной камере я была без оружия, без стражи, без Каэрдана, без Совета за спиной. Только женщина в рабочем платье, с мукой у края рукава, с медным колокольчиком в ладони и с кухонным хранителем, который лежал у стены, пытаясь подняться после удара.

Саверина это тоже видела.

— Нэяра, — произнесла она почти с сожалением. — У вас удивительная способность вставать между вещами, которые всё равно сильнее вас.

— А у вас удивительная привычка называть силой всё, что делает вас жестокой.

Она усмехнулась, но в глазах уже не было прежнего спокойствия. Подземная плита под её ногами светилась всё ярче. Удар не расколол её, только оставил на запорном крае тонкую светлую царапину. Но синее сияние в трещине стало неровным, будто очаг вдохнул с болью.

Сверху послышался второй вскрик. Уже не такой резкий. Сдавленный.

Лиора.

Я знала это, хотя не видела. Узнала по тому, как внутри меня всё сжалось. Таррен кричал иначе — рвано, сердито, будто спорил даже со страхом. Лиора кричала так, словно сначала попыталась удержать звук в себе, а он всё равно вырвался.

— Вы слышите? — спросила Саверина мягко. — Очаг уже забирает их в себя. Вот что бывает, когда детям внушают, что древнее пламя любит их просто так.

Шуш у стены закашлялся.

— Врёт, — выдохнул он.

— Молчи, — сказал один из мужчин и снова поднял медный ключ.

Я не успела подумать. Бросила колокольчик в левую руку, правой схватила с пола обломок старой медной полосы, валявшийся у стены, и ударила по ключу раньше, чем мужчина коснулся Шуша.

Звук вышел короткий, злой.

Ключ отскочил. Мужчина выругался и шагнул ко мне, но я уже отступила ближе к плите. Ошибка. Я поняла это сразу, когда медный запорный край под ногами вспыхнул холодным белым светом. Не синим. Чужим, сухим, неприятным, как блеск ножа на пустом столе.

Саверина подняла штырь.

— Не подходите к запору, я предупреждала. Он признаёт кровь Моргасс и обжигает чужие хозяйские руки.

— Я не ваша хозяйка.

— Именно.

Она сделала движение штырём, и белый свет рванулся к моим ногам. Не пламя, не искра — скорее жесткая волна силы, от которой камень под подошвами стал скользким. Я едва удержалась. Ладонью задела стену, пальцы обожгло холодом, и я поняла, что Саверина не пугала. Этот старый запор действительно не любил чужих рук. Или слишком долго привыкал только к тем рукам, которые запирали.