— Кого это принесло? — проворчала хмуро Хирила и повернулась к Кефисофонту. — Сходи, милый, узнай, кто там?

Вскоре на пороге показался Сократ в сопровождении странного юноши: высокого, нескладного, с тревожным усталым взглядом.

Еврипид улыбнулся и поднялся навстречу старому другу:

— Приветствую тебя, дорогой Сократ! Все ли у тебя хорошо? Как здоровье? Как дети?

Сократ ответил дежурными любезностями, затем кивнул на незнакомца:

— Вот, хочу познакомить тебя с большим почитателем твоего таланта.

— Пусть Гестия и Гермес оберегают покой этого дома! — почтительно поклонился молодой человек.

Еврипид благодарно кивнул, но слегка поморщился от режущего ухо варварского акцента.

— Хвала богам! — жестом он пригласил гостей присесть и велел Кефисофонту принести вина.

Хирила, криво улыбнувшись гостям, ушла на кухню, что-то бурча себе под нос.

Кефисофонт принес теплую воду и омыл гостям ноги. Вскоре в андроне появилось вино и еще пара тарелок с лепешками и вареной бараниной. Гости забрались на клине. Завязался разговор.

Выслушав просьбу странного гостя, Еврипид поначалу не поверил своим ушам:

— Написать пьесу, чтобы напугать людей?

— Не напугать, а заставить задуматься… — уточнил Алексиус. — Ты великий поэт! Я уверен, что люди услышат тебя и поверят.

— Чтобы убедить людей в чем-то, нужно поверить в это самому…

Алексиус достал из-за пазухи свиток и протянул Еврипиду, тот поднес папирус к глазам:

«…Никакою другою из обычных болезней люди в то время не болели; если же какая болезнь и появлялась, то разрешалась она чумою. Умирали и те, за которыми не было ухода, равно как и те, которых окружали большими заботами. Не нашлось, можно сказать, решительно ни одного врачебного средства, употребление которого должно было бы помочь больному: что шло на пользу одному, то вредило другому. Никакой организм, был ли он крепкий или слабый, не в силах был выдержать болезнь: она захватывала всех безразлично при каком бы то ни было образе жизни. Самым же ужасным во всем этом бедствии был упадок духа (лишь только чувствовалось недомогание, заболевшие теряли надежду, отдавались скорее на произвол судьбы и уже не сопротивлялись болезни), а также и то, что при уходе друг за другом люди заражались, как и животные, и умирали. Наибольшая смертность происходила именно от заразы. А если иные из страха и не желали приближаться друг к другу, то погибали в одиночестве. Так опустело множество домов по недостатку лиц, которые ухаживали бы за больными. Если же иные и приближались к больным, то погибали сами, больше всего люди, желавшие оказать какую-либо услугу другому. Из чувства чести они не щадили себя и посещали друзей, когда даже члены семьи под конец покидали своих, истомленные горем по умирающим и удрученные ужасным бедствием.