— Теперь точно до свидания, — попрощалась она окончательно.

— До свидания, Екатерина Алексеевна, — и я повесил трубку.

На всякий случай постояв у телефона полминутки, не дождался повторных звонков и пошел в гостиную — рассказывать маме и Тане свежие новости о кознях злобных капиталистов.

* * *

Снова половина шестого утра, снова «тюнингованный» «Москвич», снова имитирующий таксиста дядя Саша. А вот дома были отличия — мама даже просыпаться толком не стала, чтобы меня проводить: «а, поехал? Ну езжай, сыночек, мы будем скучать». Не обиделся, а совсем наоборот — не надо бы ей на таких сроках нервничать, и так досталось. Хорошо, что она и не будет.

— Здрасьте, дядь Саш, а я вас по телеку видел, — заявил я мужику после того, как более стойкий, чем мама, папа Толя помог мне сгрузить в машину вещи (машинку брать не стал — все равно пользоваться не могу), крепко пожал руку и свалил досыпать, а мы поехали по пустым, укутанным предрассветной дымкой улицам.

Вправду видел — в числе сопровождающей деда и «коллегиально совещающихся» коллег свиты.

— И как? — нейтрально спросил он.

— Норм! — похвалил его я. — Ваша, простите, если обидно прозвучит, каменная рожа как будто подает сигнал всем, кто задумал недоброе: «только сунься, падла!».

Дядя Саша не обиделся и заржал:

— Значит не зря показывали!

— А вы теперь менее секретный или более? — полюбопытствовал я.

— Более, — не без удовольствия похвастался он.

— Поздравляю с повышением.

— Спасибо!

Клоунада — это замечательно, но на душе выли голодные волки и скреблись не менее голодные кошки — я на три дня уезжаю, и никто не помешает Вилке за эти дни окучить какую-нибудь шишку со всеми причитающимися. Совсем Сережа влип, уже и лапками, и крылышками, и все, что может делать — жалко визжать «Моё!», роняя розовые слюни.

— Как оно вообще? — усилием воли отодвинув совершенно неуместную ревность (кто она мне? А я ей?), спросил я.

— Жизнь продолжается, — пожал он плечами и совершенно неожиданно спросил в ответ. — А у тебя? Болит? — кивнул на плечо.

— А чего мне сделается, только крепчаю! — вполне честно ответил я. — Не болит, но прямо неудобно — так-то шевелиться можно, но страшно: а ну как железка откуда надо выскочит? Опять резать, поправлять, — вздохнул. — С лёгким хуже — оно мне петь мешает, а петь я, дядь Саша, очень люблю, — взбодрился. — Но регенерацию не остановить!

— Это правильно, — одобрил он оптимизм.

А тем временем призрак Вилочки в моей голове проснулся, почистил зубки, уселся перед трюмо и накладывает «штукатурку», готовясь к «внедрению», и делает это с восторгом — наконец-то настоящая работа, а не сопли озабоченному малолетке вытирать!