Наконец, колонна тронулась. Это было медленное, тягучее шествие, больше напоминавшее похоронную процессию. Люди шли, оглядываясь на родные улицы, на дома, где прошла их жизнь. В глазах читалась пустота, страх и покорность судьбе.

К нам с Орном подошли бабушка Агата и Лина с семьей. Младшие братья Лины, прижавшись к матери, испуганно озирались по сторонам. Сама девушка бережно держала на руках спящую сестренку. Ее мать пыталась улыбнуться, но улыбка выходила натянутой и печальной.

— Ты… остаешься? — тихо спросила Лина, глядя мне в глаза.

— Да. — ответил я. — Мы их задержим. Чтобы вы успели уйти.

Она лишь кивнула. В ее глазах блеснули слезы. Резко обняв меня одной рукой, прижавшись щекой к плечу, девушка так же быстро отстранилась. Не сказав больше ни слова, Лина пошла за своей семьей, растворяясь в реке беженцев.

Настала очередь прощаться с Орном. Это был самый тяжелый момент. Я повернулся к старику, и слова застряли в горле. Он смотрел на меня своими мудрыми, добрыми глазами, в которых я видел все: гордость, страх, бесконечную тревогу и любовь.

— Орн… — начал я, и голос предательски дрогнул.

— Ничего не говори, сынок. — перебил он, положив свои мозолистые, твердые ладони мне на плечи. — Я все понимаю. Ты должен это сделать. Для них. Для всех нас.

Старик притянул меня к себе. Это было не быстрое, формальное объятие, а крепкое, долгое. В нем было все: благодарность за спасение и кров, гордость за ученика, страх потерять последнюю родную душу и бесконечная, щемящая нежность.

— Ты обещаешь мне, что будешь осторожен? — прошептал он мне в ухо, и его голос впервые за все время нашего знакомства дрогнул. — Обещаешь, что выживешь?

— Обещаю. — выдохнул я, чувствуя, как по лицу катятся горячие, предательские капли. — Я обещаю, что вернусь к тебе. Обязательно. А ты… — я отстранился, вкладывая в взгляд всю свою волю, — а ты никуда не пропадай! Держись за них. — я кивнул в сторону уходящей колонны. — Помогай им. Твое мастерство нужно живым. Мы скоро встретимся. Я обещаю.

Орн сжал мои плечи так, что кости затрещали. Резкий кивок, смахивание влаги тыльной стороной ладони — и он, не в силах больше говорить, развернулся, устремляясь к хвосту колонны. Его прямая, но внезапно такая одинокая фигура медленно растворялась в толпе.

Я стоял, провожая взглядом уходящих жителей моего города. Повозки с продовольствием, последние телеги, груженые скарбом — все исчезло в пыли и отчаянии, высевших над колонной. Ворота, готовые захлопнуться, казались теперь границей между хрупкой жизнью и неминуемой смертью.