Желаете завершить испытание и вернуться в мир Эйвель?

[да] / [нет]

Счастье, облегчение, торжество — все это было где-то далеко, под толстым слоем боли и истощения. Но одно я знал точно: я сделал это. Я выжил. Я прошел.

«Да, — прошептало мое израненное сознание. — Конечно же, да!»

Я мысленно, со всей оставшейся силой, потянулся к варианту[да] .

И все вокруг исчезло.

* * *

Шел третий день. Бесконечный, серый и леденящий душу день с тех пор, как мальчишка исчез в ослепительном свете статуи.

Для старого Орна жизнь в городе остановилась. Она свелась к одной точке — застывшей каменной Статуе на центральной площади. Он почти не двигался с места, укутавшись в поношенный плащ, его глаза, выцветшие от времени и горя, были прикованы к тому месту, где в последний раз видел Макса.

Город замер в тягучем, мучительном ожидании. Площадь была полна людей. Они приходили и уходили, но основная масса оставалась, словно боясь пропустить решающий миг. Орн не знал, что двигало ими — надежда освободиться от смертельного ритуала в случае успеха Макса или искренняя тревога за того дерзкого, упрямого и по-своему доброго мальчишку, который успел многим полюбиться. Для старика это сейчас не имело значения. Он ждал его. Внука. Если не по крови, то по зову души — той связи, что возникает между учителем и учеником, между одиноким стариком и одиноким парнем, нашедшими друг в друге опору.

Аглая приносила ему похлебку и теплый чай. Эдварн, мрачнее тучи, молча сидел рядом, разделяя немое бдение. Лина с матерью принесли старику дополнительное одеяло, ее большие глаза были красны от слез и бессонных ночей. Даже капитан Горст, отложив все дела, несколько раз подходил к Орну, клал тяжелую руку на его костлявое плечо и глухим голосом уговаривал пойти домой, поспать хоть пару часов в нормальной кровати.

Но старик лишь качал головой. Его воля, закаленная в горниле жизни, была тверже камня. Он ждал, надеялся, шептал молитвы всем богам, о которых когда-либо слышал, и тем, чьих имен не знал, умоляя вернуть мальчонку живым.

И он был не один в своем неподвижном бдении. Вальтер, новый родственник Макса, имперский системщик в строгой мантии, стоял чуть поодаль. Он не двигался все эти три дня, застыв словно вторая статуя на площади. Его бледное, аскетичное лицо было бесстрастно, но в глазах, устремленных на изваяние, читалась напряженная, почти физическая концентрация. Он тоже ждал.

И вот трехдневный срок, данный Максу, истек. Последние песчинки упали в часах судьбы.

Воздух на площади сгустился, наполнившись тихим, прерывистым плачем и шепотом отчаяния. Вальтер, наконец, пошевелился. Он сделал медленный, тяжелый шаг вперед. Его плечи, обычно такие прямые, слегка ссутулились. Имперец обвел взглядом замершую в ужасе толпу, и когда заговорил, его усиленный голос, всегда такой безжизненный, на сей раз был окрашен чем-то новым — несвойственной ему, но явственной горечью утраты.