То, что впрыскивали ей в вену, было горячим и жгучим. Оно распространялось внутри, словно огненная зудящая волна.

Из груди вырвался дикий, почти животный крик, и вдруг оборвался на выдохе, потому что всё существо Полины захлестнула безмерная, рвущаяся наружу…радость . Глаза засверкали, губы сами собой из гримасы вытянулись в улыбку до ушей. Захотелось вскочить с кровати и порхать по комнатушке пританцовывая. Захотелось обнять кого-то — хоть бы и нематериальную эманацию или этого вот жуткого карлика.

Лёгкость и счастье так распирали тело, что Полине показалось, будто она проваливается в ставшую вдруг такой удобной койку. Веки опустились.

Перед мысленным взором воскресло улыбающееся личико дочери. Пушинка бежала навстречу по сугробам подпрыгивая. Она смеялась, то и дело запрокидывая голову и пытаясь поймать ртом падающие снежинки. Тёплый дутый комбинезон делал девочку похожей на крохотного космонавта в розовом скафандре.

Пушинка. Её постоянный растущий комочек счастья! Как же здорово, что она у неё есть…

Была.

Осознание оказалось подобно ушату ледяной воды, вырвавшему Полину из воспоминания и вернувшему во мрак реальности. Точнее, её бредового состояния.

Никаких сугробов, никакой дочери рядом не было. Только твёрдая койка с кандалами, покрывшееся гусиной кожей обнажённое тело и давящая на грудь безысходность.

— Что вы вспомнили? — почти без интереса полюбопытствовал призрак.

— Дочку, — сдавленно прошептала Полина и почувствовала, что слёзы жгут уголки глаз.

— Ожидаемо, — прокомментировал Вольфганг Пэй. — Приятные воспоминания у помешанных редко бывают связаны с реальностью, а если и бывают — то всплывает что-то обыденное и малозначимое. Итак, с методикой вы познакомились. Сейчас Бинарус впрыснет вам двойную дозу гнева. Посмотрим, что из этого выйдет.

Призрак подался назад и начал просачиваться сквозь стену.

— Куда вы⁈ — в паническом ужасе выкрикнула Полина.

— Расска́жите о результатах Бинарусу. Он потом решит, что стоит упоминать в анамнезе…

Зелёный карлик завозился с подносом. Радость улеглась, и от пережитого осталась только ноющая боль в руке и тоска, которая сменила счастье из-за воспоминания о дочери.

«Если они будут мучать меня, я проснусь», — попробовала убедить себя Полина.

Искусственное счастье всё отчётливее трансформировалась в горечь и страх.

Перспектива испытать это ещё раз снова сделала тело липким и влажным.

Бинарус приблизился, и рука окаменела. Полина хотела зажмуриться, чтобы не видеть, как огромная игла дырявит кожу, но не смогла ни смежить веки, ни отвернуться: впилась полным ужаса взглядом в сгиб руки.