Боль. Жжение ползёт по венам. Стон сотрясает горло.

И Полину наполняет безудержный, бешеный гнев.

Она яростно рванула ремни, сдирая кожу на запястьях. Скрипнула зубами, кажется, надломив край одного из них: во рту появилась твёрдое крошево. Перед глазами всё поплыло.

Она увидела так ясно, будто это происходило прямо сейчас: лето, Пушинка катит на своём первом трёхколёсном велосипеде по пешеходной дорожке вдоль дома и смеётся. И вдруг мальчишка лет семи подбегает и с силой толкает её на ходу. Девочка слетает на асфальт, сдирая кожу на коленях, боку, левом локте, ударяется головой о бордюр. Полина, стоявшая поодаль с фотоаппаратом, выкрикивает ругательство на ходу и несётся к ревущей навзрыд дочери. В ней бушует яростный гнев, желание оторвать голову малолетнему уроду. Кажется, она могла бы его убить, если бы сорванец не убежал.

Пушинка хромала целую неделю, у неё остались шрамы на ноге, а в больнице диагностировали сотрясение мозга. Полина была рядом, но ничего не смогла сделать, чтобы помешать подлой расправе, которая могла закончиться ещё хуже!

Пушинка больше не садилась на свой велосипед тем летом. А первое время боялась других детей.

Гнев… отступал. Воспоминание смазывалось.

Прикованная к койке Полина тяжело дышала. Отхлынувшая поначалу ярость вспыхнула с новой силой: зачем они делают с ней всё это⁈

— Что припомнилось барышне? — как-то вымученно, словно бы со страхом, спросил треклятый карлик.

— Иди в жопу! — просвистела она.

— Если барышня не расскажет, придётся капнуть ей на язык Горькой правды, — предупредил карлик с ещё бо́льшим испугом, будто это в него тыкали иглами и его грозили накачать колдовскими психотропами.

Полина впилась в мучителя полным ненависти взглядом. Он смотрел выжидательно. Пальцы безостановочно теребили складку на животе. Кожа послушка была покрыта пятнами, как у жабы.

Не получив своего ответа, карлик, ссутулив плечи, просеменил к подносу, взял какую-то склянку, открутил крышку со стеклянной пипеткой и, набрав невесть чего, поковылял к койке Полины.

А потом подался вверх, словно его ножки, невидные из такого положения пленнице, удлинились. Вот уже монстрик оказался над ней: отвратный, мерзкий, пахнущий терпким, тошнотворным потом.

Полина крепко стиснула зубы.

Но палец послушка притронулся к подбородку. Второй рукой Бинарус взялся за Полинины волосы и потянул голову чуть вбок. Рот сам собой приоткрылся, потому что нижняя челюсть окаменела, словно бы прибитая к воздуху там, где была в момент тычка.

Послушок сунул пипетку в щель, и рот Полины наполнила ядовитая горечь.