– Дайте, пожалуйста, килограмм сахара, – произнёс я, кладя на прилавок купюру. Марьяна сгребла рубль, с глухим стуком бухнула на одну чашу весов чугунную гирьку и неторопливо стала большим деревянным совком насыпать сахар из мешка, стоявшего под прилавком, в серый бумажный кулёк, небрежно брошенный на другую чашу.
Я огляделся. За спиной продавщицы до самого потолка тянулись деревянные полки, на которых чего только не лежало: спички, водка и вино, консервы, валенки, платки, отрезы ткани, книги, чайники и стаканы, набор кастрюль, сковородки, конфеты и шоколад, крупы, вяленая рыба, будильник и стопка постельного белья, соль, папиросы и многое другое. Особо выделялось прикреплённое на боковой стене магазина «Переходящее знамя за высокие показатели в социалистическом соревновании», выполненное из красного атла́са и украшенное жёлтой бахромой. Другая стена была увешана выцветшими уже от времени плакатами, надписи на которых гласили: «Культурно торговать – почётный труд!», «Работники лёгкой промышленности и торговли! Ваши лучшие показатели – довольные покупатели!», «Мы против хмурого лица, мы за улыбку продавца!». Последнее утверждение к работнице этого магазина ну никак не относилось.
Марьяна положила на прилавок кулёк с сахаром и небрежно кинула рядом несколько монеток сдачи. Я подошёл, сгрёб мелочь в карман штанов, не проверяя, взял сахар и, не прощаясь, вышел на крыльцо магазина. Когда-то давно Марьяна несколько раз получала по лицу за то, что обсчитывала покупателей со сдачей и угомонилась только тогда, когда к ней начала наведываться милиция, науськанная недовольными гражданами. Скорее всего, она недовесила мне сахара. Немного, чтобы не вызвать очередного скандала, но с каждого второго по чуть-чуть – вот и можно закрыть недостачу, которую она же и создавала. Мишка тогда правильно ляпнул у школы, дескать, Марьяна не платит за то, что съедает сама – никаких денег не хватит.
Недовес меня нисколечко не волновал, ведь я успел поставить Метку в углу помещения сельпо, пока рассматривал плакаты о культурной и честной торговле.
11 июня 1965 года, Берёзовка
Поздним вечером я, нервничая и потея, крался по двору в сторону сарая с инструментами, сжимая в руках пёструю курицу-несушку. Птица дёргалась, квохтала и норовила клюнуть меня побольнее. Я героически терпел, больше переживая о последствиях своего очередного безумного эксперимента. Когда я резал себе руки, исцеление сработало как надо, в то время как попытка вылечить брата привела к его парализации. Логично, что следующая проба способности должна была состояться на живом объекте, а поскольку белых лабораторных мышей поблизости не наблюдалось, равно как и серых, – мой выбор остановился на курице. Пеструху я выбрал потому, что услышал на днях, как бабушка Марфа жаловалась деду, будто та состарилась и почти перестала нестись.