— Сделай и мне, — сказал Шрам. — Я не смогу стоять в стороне, когда молодые пойдут рубать янычар в первых рядах! А еще ты так и не сказал, как узнал про смерть Шарку и большой урукский плен! И как оказался по эту сторону фронта! Ты ведь был в Монтенегро, верно? Был на берегу у Черных гор?

— О да, — откликнулся я. — Давай говори про то, что твоя жизнь принадлежит Орде, и я расскажу тебе про Грозного царя, Паннонскую Хтонь, Сагдея Лучника и Шаграта Зловещего!

— Гарн! Гарн! Эти негодяи и мерзавцы всё еще живы! Бур-р-р-р-зум! Лучшей новости я и не слышал! — обрадовался он. — Теперь точно — моя жизнь будет принадлежать твоей этой сраной и непонятной Орде до тех пор, пока мы не освободим всех уруков и не перестанем резать османов и упырей! — Шрам стянул с себя робу и подставил спину. — Сделай так, чтобы ошейник был бессилен. Ну, и… что-нибудь, чтобы я снова смог крушить врагов, как прежде, пока Шарку был жив!

* * *

Конечно, османы нас спалили. Они так и терлись около того забоя, в котором мы усиленно вкалывали, и дергали уруков из партии в попытках понять — за каким хреном именно здесь развернулась стахановская ударная работа? Я поначалу уже думал, что план пошел окончательно прахом и придется нам устраивать урукский бунт, бессмысленный и беспощадный, в неподходящее время и в неподходящем месте, но…

Но, как выяснилось из обрывков разговоров, которые смогли услышать наши доморощенные знатоки турецкого языка, между одабаши и их ортами тоже существовала конкуренция, такое себе турецкое соцсоревнование. Галочно-палочная система функционировала не только в богохранимом отечестве, тут очередную лычку на погоны… Гриву на бунчук? Рукав на шапку? Я в виду не имею, какие знаки различия в ходу у турок, кроме величины головных уборов! В общем, тут за качество и количество руды шла нешуточная борьба, разные одабаши практиковали разные методы работы. Наш предыдущий, почивший в Бозе… В Алласе? Хотя тут турки вроде тоже христианами были, только с каким-то жутким прибабахом, я в это не вникал. В общем, бывший одабаши мог считаться явным либералом, давал послабления и рабам, и стражникам. Нынешний — этот, который Эргенч или Урбеч, чтоб его, — он был дотошным канцеляристом, въедливым сукиным сыном, у которого все было под счет, и под список, и под роспись. Можно сказать, мне повезло попасть именно на это месторождение…

Потому что у соседей, похоже, дела обстояли иначе. В гораздо более хреновую сторону иначе. Янычары между собой глумливо и злорадно обсуждали порки, пытки, избиения и изнасилования, которые практиковали некоторые из одабаши и в которых они — османы — были бы не против поучаствовать. Однако признавали: показатели там так себе. Слишком строптивый народ уруки, слишком силен в них дух противоречия, слишком много ярости в их сердцах… С этим даже ментальные артефакты не всегда справляются: всего не предусмотришь, все запреты не возгласишь, все приказы не отдашь!