Великая германская нация! — вещал репродуктор, когда мы были вынуждены застрять на перекрестке, пропуская вперед артиллерию. — Наш фюрер с нами! Он не покинул столицу. Это заявляю вам я — доктор Йозеф Геббельс. Фюрер уполномочил меня руководить защитой Берлина. К нам на помощь идет армия Венка! Оглашаю приказ: не сдавать ни метра земли! Защищать до последней капли крови. Русские звери и их союзники истребят ваши семьи, дома, заберут ваших женщин! Все на защиту родного нам города! Да здравствует Германия! Хайль Гитлер!

Нечто подобное неслось из других источников. Один танк навел орудие на столб с репродуктором. Грохнул взрывом — столб разлетелся в клубах дыма. Странно, что здесь еще местами работало электричество.

Снова пробки, снова столкновения противников. Взрывы. Гул минометов. Из каждой щели баррикад нас поливали автоматными очередями. Фаустпатроны ухали один за другим. Дверцы машины едва держались, прошитые очередями. Хорошо, что не задело ни нас, ни майора с помощником. Водитель лихорадочно выкручивал руль. Борька высовывал автомат в окно, отвечая выстрелами по завалам домов, если видел в них немецкую каску. Меня всю дорогу до КПП не покидало чувство, что где-то со мной, вот здесь, прямо рядом, на сиденье сидит кто-то еще. Незримый. Невидимый. Чужой, но до боли знакомый. Кругом все тряслось, грохотало, швыряло машину в сторону, а я, привалившись плечом к стрелявшему Борьке, подспудно ощущал чужое присутствие. Раздвоение личности? — мелькнуло в мозгу. Или что-то уж чисто больное с моим отупевшим рассудком? Кто-то, а возможно, и что-то — настойчиво, неуклонно пыталось ворваться в меня. Требовательно, будто стучалось в сознание. И шелестящий как ветер голос непривычно нашептывал:

…Мы скоро встретимся. Ты и я — две разные сущности. Только дождись. Не потеряй. Не ускользни.

В гуле разрывов я потряс головой, отгоняя видение. Что-то неотвратимо прорывалось в сознание. Что-то неведомое, до конца не осмысленное. Словно, какая-то потусторонняя сила влекла и влекла куда-то в нирвану. Вспомнился сразу приступ рвоты, когда чуть не лишился сознания.

Борька, расстреляв магазин, с восторгом обернулся ко мне, вставляя следующую обойму. Уставился, хохотнув:

— Ну, и харя у тебя, лишенец! Чё? Опять потянуло блевать?

Майор обернулся, сжимая в руке пистолет. Сидящий рядом на заднем сиденье помощник, очевидно из числа писарей штаба, помогал Борьке вставлять магазин. Тот не на шутку встревожился:

— Рожа у тебя, Саня, как над дырой параши в колонии узников. Тужись — не тужись, а пробздеться не можешь.