А вот Харгрим… Гном был великолепен в своем безумии. Подрывник даже не посмотрел на безопасный берег. Он рухнул на колени совсем неподалеку от меня, ровно на линии поперечного шва, который стягивал две половины этого колоссального строения. Там, где камень уже начал крошиться под неестественным давлением демона. Харгрим выхватил из своих необъятных подсумков два металлических цилиндра, плотно набитых гномьим порохом.

Я сделал очередной рывок назад, пропуская над головой свистящий удар лапы, и увидел, как гном работает. Он не стал аккуратно закладывать взрывчатку. Времени не было. Харгрим вставил цилиндры в расширяющуюся щель между плитами, перехватил свой тяжелый боевой молот и с размаху, с остервенелым рыком начал вбивать заряды прямо в древний камень.

Кланг! Кланг!

Звук ударов металла о металл эхом разносился над пропастью, сливаясь с ревом наступающего на меня демона. Гном загонял взрывчатку в самые уязвимые точки клинового замка, рискуя подорваться от собственной же искры. Он готовил обрушение.

— Марек! — голос Даррена, усиленный каменными сводами, пробился сквозь шум боя.

Теперь я не смотрел на них. Я смотрел только на надвигающуюся на меня смерть. Демон сделал еще один грузный, тяжелый шаг. Камень под нами утробно заскрежетал. Я почувствовал, как плиты под подошвами сапог прогнулись, словно тонкий лед на весенней реке.

Мы достигли середины. Самая слабая точка моста. Больше отступать некуда.

Тварь нависла надо мной, заслоняя собой жалкие остатки умирающего света. Вблизи демон пах так, что у меня перехватило дыхание — серой и сводящей с ума гнилью, которая рождается только там, куда никогда не проникает свет. Из пробитой глазницы, откуда торчал обломок болта, толчками выплескивалась черная жижа. Она капала на обсидиан, и древний камень жалобно шипел, пузырясь едким сизым паром. Демон больше не махал когтистыми лапами. Он был ослеплен болью, поглощен одной лишь яростью, сузившей его инстинкты до простого желания растоптать, превратить в кровавую лужу ту ничтожную пиявку, что посмела пустить ему кровь. Тварь медленно, с пугающей неотвратимостью поднимала правую ногу. Раздвоенное копыто, края которого были острыми, как лезвие гильотины, зависло прямо над моим лицом.

Говорят, что перед смертью время замедляется. Чушь. Время не замедляется — это твой мозг начинает работать на таких оборотах, что секунда расслаивается на тысячи микроскопических деталей. Я видел, как дрожит густая шерсть на его лодыжке. Видел, как с копыта срывается капля едкой крови и падает вниз. Я чувствовал, как немеют ноги, отказываясь повиноваться. Я был муравьем, на которого опускался пудовый кузнечный молот.