— Выдвигаемся! — скомандовал Даррен, и наш отряд снова вытянулся в цепочку, медленно погружаясь в густое море гнилого вереска.
Я ехал последним. Туман постепенно смыкался за нашими спинами, проглатывая очертания исполинской Белой Иглы, вновь превращая ее в размытый, призрачный силуэт. Я не оглядывался.
Глава 8 «Менестрели поют о рыцарях, что выходили с открытым забралом против чудовищ, и чья благородная кровь напитала землю. Но никто не слагает баллад о крысе, которая тихо проскользнула в пещеру и вынесла сокровища, пока чудовище доедало рыцаря. Именно поэтому герои живут в звонких песнях, а крысы — в роскошных борделях Тарниса».
— Из неписаного кодекса Гильдии
Следующие два дня слились для меня в одну бесконечную, тягучую пытку, состоящую из серого неба, пронизывающего ветра и монотонного, чавкающего звука копыт, погружающихся в торфяную жижу. Я всегда ненавидел дикую природу. В моем городе, даже в самых вонючих переулках Кожевенного ряда, всегда есть логика. Стена — это стена, на нее можно опереться. Карниз — это тропа. Тень от дымохода — это укрытие. Город предсказуем, он построен людьми для людей, и его можно прочитать, как открытую книгу, если знаешь язык архитектуры и порока. А здесь? Здесь земля под ногами в любой момент могла обернуться бездонной трясиной, а низкорослые кусты вереска цеплялись за голенища сапог, словно костлявые пальцы заживо погребенных.
Природа не имеет правил. И в моем ремесле это раздражает больше всего.
Мы продвигались на восток со скоростью старой, больной черепахи. Лошади выбивались из сил. Эти дорогие, породистые южные скакуны, купленные на деньги Нанимателя, были созданы для ровных трактов и парадных выездов, а не для того, чтобы месить грязь, скрывающую скользкие камни. То и дело чей-нибудь конь оступался, и тогда всаднику приходилось спешиваться, по колено проваливаясь в ледяную жижу, чтобы помочь животному вытащить ногу из трясины.
В такие моменты Лорис выглядел так, словно его заставляли пить собственную мочу. Южанин окончательно распрощался с остатками своего лоска. Его роскошный плащ покрылся толстой коркой засохшей грязи, золотистые волосы потускнели и висели грязными клочьями, а на лице застыло выражение перманентного, брезгливого отчаяния. Но, надо отдать ему должное, он перестал ныть. Видимо, понял, что его жалобы здесь интересуют нас не больше, чем брачные игры степных сусликов.
Крэг, напротив, казался созданным для этого уныния. Бугай просто покачивался в седле, монотонно жуя полоску вяленого мяса. Когда его исполинский жеребец в очередной раз застрял, Крэг даже не стал ругаться. Он просто молча слез в грязь, уперся своим массивным плечом в круп животного и с глухим рычанием буквально вытолкнул лошадь на твердую кочку, после чего, хлюпая сапогами, забрался обратно в седло. Ни единой лишней эмоции. Просто кусок мыслящего (и то не факт) мяса, выполняющий задачу.