Я чуть усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья.
— Я верю в остроту своего лезвия. Верю в тишину своих сапог. Верю в то, что предают всегда те, кому ты доверяешь больше всего. И я верю в то, что завтра утром мы либо двинемся дальше в это трижды проклятое ущелье, либо сдохнем здесь, так и не решив, какой именно Теос заберет наши никчемные души. Вот и вся моя религия, южанин. Она не требует ни храмов, ни десятины. Только постоянного беспокойства за свою жизнь.
Я отвернулся, не дожидаясь их реакции, и сделал шаг назад, вновь растворяясь в спасительной, привычной темноте у входа в пещеру. За моей спиной никто не произнес ни слова. Только Харгрим как-то судорожно прокашлялся, а Крэг подбросил в огонь еще одну высохшую ветку.
Шторм снаружи продолжал реветь, пожирая мир, и в его вое мне послышался холодный шепот Эре-Нергала.
Глава 7 «И воззвал Пелиос Непреклонный к Свету, и Свет ответил ему. Из недр оскверненной земли, где прежде копошились черви и властвовала тьма, силой единого Слова Первого Короля восстал камень невиданной чистоты. Не было там ни стука кирок, ни стона рабов, ибо истинное величие не требует человеческого пота, но лишь искренней веры. И собрались у подножия Иглы тысячи тысяч добровольцев, праведных душ, дабы своими молитвами скрепить основание. И когда Черный Змей рухнул с небес, разбившись о святость сего места, праведники те вознеслись в Чертоги Истины, не познав ни боли, ни тления, оставив потомкам лишь мирное, чистое небо».
— «Сказания о Жемчужных Владыках», том III. Одобрено для чтения послушникам Верховного Храма Теоса-Светящегося, Столица
Утро пришло не как спасение, а как бледный, раздувшийся утопленник, которого волны лениво выплюнули на грязный берег. Солнца мы так и не увидели. Просто в какой-то момент непроглядная тьма за пределами нашей пещеры сменилась мутным, болезненно-серым полумраком. Буря, бушевавшая всю ночь, выдохлась, оставив после себя лишь холодную, висящую в воздухе водяную пыль и запах мокрого камня, от которого свербило в носу.
Костер давно обратился в кучку сизых углей, подернутых пеплом. Сборы были короткими и безрадостными. Никто не разговаривал. Мы жевали жесткую, как подошва старого сапога, солонину, запивая ее ледяной водой из бурдюков. Лошади выглядели не лучше нас — они переступали с ноги на ногу, понуро опустив головы, их бока тяжело вздымались.
Когда мы вывели коней из-под скалистого навеса, мир предстал перед нами во всей своей неприглядной наготе, сокрытой вчера дождем и ветром. Каменистые пустоши закончились. Перед нами, насколько хватало глаз, раскинулось вересковое поле. В столичных романах, которые так любят читать скучающие благородные девицы, вересковые пустоши описывают как бескрайние океаны лиловых цветов, источающих медовый аромат, по которым скачут рыцари в сияющих доспехах. Реальность, как всегда, оказалась грязной, чавкающей шлюхой.