Я подошел к Даррену. Командир все так же сидел, обхватив колено, и смотрел сквозь меня. Я протянул ему бурдюк. Даррен медленно моргнул. Его пальцы, на которых засохла чужая кровь, неуверенно сомкнулись на влажной коже сосуда. Он не произнес ни слова. Он не попытался оспорить мой приказ, не возмутился тем, что нанятый им вор-одиночка только что отобрал у него право распоряжаться жизнями отряда. Даррен просто сделал глоток, закрыл бурдюк и положил его на камни рядом с собой.

Это была негласная капитуляция. Передача власти, скрепленная не печатью на пергаменте, а вкусом застоявшейся воды. Наемники, сидевшие вокруг, всё поняли. Никто не возразил. В стае всегда вожаком становится тот, кто знает, куда бежать, чтобы выжить.

— Собираем дерьмо и выдвигаемся, — коротко бросил я. — Харгрим, идешь первым, трубку держишь под плащом и направляешь свет только себе под сапоги. Бран, ты тащишь сумки. Крэг, идешь вместе с девчонкой, но если она начнет скулить — зажми ей рот рукой. Я иду вторым. Молчун — замыкаешь колонну.

Я подхватил арбалет, проверил ход спускового крючка и, не оборачиваясь, направился к черной арке тоннеля, уводившей вглубь Змеиного Хребта. Отряд зашевелился за моей спиной с мрачной покорностью приговоренных. Заскрежетал металл, зашуршала кожа.

Я стоял у самой границы, где тусклый зеленый свет Харгрима пасовал перед первозданной тьмой подземелий, давая глазам привыкнуть к мраку. Воздух здесь был мертвым, сухим, пахнущим тысячелетней пылью.

Вдруг, прямо из густой тени по правую руку от меня, отделился силуэт.

Это произошло настолько бесшумно, что моя рука рефлекторно дернулась к кинжалу. Но лезвие осталось в ножнах. Рядом со мной стоял безымянный напарник Даррена. Тот самый Молчун, который с самого начала пути был лишь бледной, безмолвной тенью своего командира. Вблизи он казался высеченным из того же базальта, что и стены этой галереи. Его лицо скрывал глубокий капюшон, но я чувствовал на себе тяжесть его взгляда. От него не пахло страхом или отчаянием, как от остальных. От него несло холодным, абсолютным равнодушием.

Он остановился так близко, что я мог бы перерезать ему горло одним коротким взмахом, но его поза не выражала ни малейшей угрозы. Она выражала нечто гораздо более пугающее — уверенность того, кто держит все козыри на руках.

Впервые с момента нашей встречи в трактире «Императорский Павлин» он заговорил со мной напрямую. Без Даррена. Без посредников.

— Ты взял вожжи, — голос Молчуна был тихим, ровным, без каких-либо эмоций. — Правильный выбор. Он сломался.