Я не отвернулся от темноты тоннеля, лишь чуть скосил глаза на его фигуру.

— В Кожевенном ряду говорят: если извозчик пьян, а лошади несутся к обрыву, нужно либо прыгать из телеги, либо брать вожжи самому, — процедил я сквозь зубы. — Прыгать нам некуда. Пришлось стать извозчиком.

Молчун едва заметно качнул головой. Это не было знаком согласия, скорее — констатацией факта.

— Нанимателю плевать, чья рука держит кнут, Марек, — произнес он, и в этой короткой фразе вдруг открылось двойное дно, глубина которого заставила мой пульс ускориться. — Ему не нужны имена на надгробиях. Ему нужен результат в Эре-Нергале. Даррен был удобен, пока в него верили. Теперь удобен ты, потому что ты хочешь жить.

Я медленно повернул голову, вперив взгляд в черную глубину его капюшона.

— Ты говоришь не как простой наемник, — тихо сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал так же ровно и расслабленно, как всегда. Но пальцы на рукоятке кинжала сжались до хруста. — Ты говоришь так, словно сам выписывал контракт.

Молчун не отреагировал на провокацию. Его дыхание даже не сбилось. Он смотрел в темный провал гномьего тоннеля так, словно видел там не древний мрак, а забавного зверька.

— В любой хорошей партии, вор, фигуры на доске думают, что они двигаются сами по себе, — голос безымянного был сух, как осенний лист. — Слон считает, что бьет ради славы. Ладья верит, что защищает короля. Но все они лишь куски дерева, подчиняющиеся руке игрока. Пешки не должны понимать правил игры, Марек. Они должны просто дойти до края доски. И превратиться во что-то полезное.

Он сделал паузу, позволив своим словам осесть в моем мозгу, подобно ядовитой пыли.

— Веди их в темноту. Прячься, убивай, обходи ловушки. Делай то, за что тебе заплачено. А я прослежу, чтобы мясо не испортилось до того, как мы достигнем цели.

С этими словами Молчун отвернулся. Он не стал ждать моего ответа. Просто сделал шаг назад и плавно, словно капля чернил, втек обратно в густую тень арки. Ни звука. Ни единого шороха сапог.

Я остался стоять на месте, чувствуя, как холодный пот выступает на висках, смешиваясь с грязью.

Даррен никогда не был главным. Командир, с его пафосом и авторитетом, был такой же ширмой, как веселые крики Брана в таверне «Волчья пасть». Настоящий надсмотрщик, глаза и уши таинственного Нанимателя (а может, и он сам, или его лучший палач), всё это время шел рядом со мной. Он смотрел, как гибнет Лорис, как ломается Даррен, как мы истекаем кровью, и не испытывал ничего, кроме легкого неудобства от того, что фигуры на доске падают чуть быстрее, чем он планировал.