Мы покидали город через Северные ворота, когда рассвет только начал неуверенно пробиваться сквозь угольный дым кузен и испарения кожевенных мастерских. Я ненавидел лошадей. В нашем ремесле ты доверяешь только своим ногам. Ноги можно поставить так, чтобы не хрустнула ни одна ветка; ноги чувствуют дрожь половиц и скользкую сырость покрытого мхом карниза. А лошадь — это тонна тупого, пугливого мяса, которое громко ржет, звонко цокает подковами и испражняется там, где ей вздумается. Но Даррен был прав в одном: пешком мы бы не успели добраться до Змеиного Хребта до начала затяжных штормов.

Наниматель, кем бы ни был этот человек, снабдил Даррена кошелем, у которого, казалось, вообще не было дна. Лошади, поджидавшие нас во внутреннем дворе «Императорского Павлина», стоили целого состояния. Это были не крестьянские клячи и не списанные армейские мерины, а отборные полукровки с южных равнин — выносливые, с широкими грудными клетками и умными глазами.

Мы ехали шагом, колонной по двое, пробираясь сквозь утреннюю толчею трущоб, лепившихся к городской стене. Запах стоял такой, что резало глаза: смесь прокисшего эля и нечистот, выплеснутых прямо из окон в открытые канавы. Даррен ехал впереди. Он сидел в седле с той небрежной уверенностью, которая выдавала в нем человека, проведшего в кавалерии не один год, прежде чем сменить мундир на наемничий нож и крапленые карты. Рядом с ним, словно приклеенный, двигался его безымянный цепной пес. Я наблюдал за этим коренастым молчуном всю дорогу до ворот, пытаясь уловить хоть какую-то зацепку, хоть малейший изъян в его движениях. Бесполезно. Он сливался со своим вороным жеребцом в единое целое, его спина была неестественно прямой, а руки, сжимавшие поводья, не совершали ни единого лишнего движения. Он не крутил головой, но я готов был поставить свой лучший набор гномьих щупов против ржавого гвоздя, что этот ублюдок контролировал каждый переулок и каждую тень, мимо которых мы проезжали. Такие люди пугали меня больше, чем болтливые маги. Тишина — признак профессионализма, а абсолютная тишина — признак того, что перед тобой идеальная машина для убийства.

За ними, брезгливо поджимая губы, ехал Лорис. Южанин умудрился даже к походному снаряжению подойти с раздражающим пафосом. Он накинул поверх своего драгоценного кожаного доспеха плащ из тончайшей промасленной шерсти, а круп своей лошади укрыл попоной с вышитыми золотом узорами, чтобы уберечь ее от брызг грязи. Он сидел в седле так, словно ехал не в проклятые забытые богами земли, а на парад в честь самого императора, то и дело смахивая невидимые пылинки с рукава и брезгливо морщась, когда брызги из-под копыт впереди идущих лошадей долетали до его сапог.