— Как потеплеет, пересажу росток за дом. — Пообещал я. — Это временное решение…

— Временное, — передразнил Древомир. — Знаю я это «временное». У меня однажды Петрухин дед «временно» оставил на дворе козу, а забрал её через четыре месяца, когда коза успела сожрать все яблоки с дерева и прогрызть стенку бани.

— Можете не переживать. Росток стенку бани точно грызть не станет. — Усмехнулся я.

— Ещё бы он погрыз! — фыркнул Древомир, развернулся и зашаркал обратно в спальню, бормоча себе под нос что-то про идиотов, которые тащат в дом всякую дрянь, а порядочные люди вынуждены это терпеть, потому что связались с помешанным подмастерьем, не способным жить как нормальный человек.

Я расценил отсутствие прямого запрета как молчаливое согласие и подлил в ёмкость ещё воды. Саженец стоял в тёплом углу, листочки подрагивали от печного жара, и я поймал себя на мысли, что разговариваю с растением, когда шёпотом попросил его не засыхать хотя бы до утра.

Стройотрядовская привычка разговаривать с инструментом и стройматериалом, от которой я за сорок пять лет так и не избавился. На стройке кран тоже уговаривали перед подъёмом тяжёлой балки, и хоть никакого толку от этих уговоров не было, традицию никто не нарушал.

Вечер прошёл в обычных хлопотах. Я сварил картошки, накормил Древомира, выслушал очередную лекцию о том, что бездельники долго не живут и что в его времена подмастерья трудились по восемнадцать часов в сутки без перерыва на обед, а после забрался на печку и укрылся войлоком.

Тело гудело от усталости, накопленной за последние дни. Мышцы ныли, суставы потрескивали при каждом движении, а голова была набита мыслями настолько плотно, что, казалось, ещё одна, и черепную коробку разорвёт, как перекачанную шину на КАМАЗе.

Слизней больше нет, производство столов встало, староста дышит в затылок, стража ненавидит, а Кирьян скоро вернётся за товаром, которого у нас нет. Вернее есть, но совершенно не то количество на которое я рассчитывал. Впрочем, и на вырученные деньги можно будет прожить не только до весны, но и весь следующий год.

Я закрыл глаза и попытался уснуть, но сон не приходил. Лежал и слушал, как потрескивают дрова в печке, как за стеной посапывает Древомир и как где-то на краю деревни заливисто лает собака, облаивающая луну или собственную тень.

И тут в углу моего зрения мелькнуло свечение. Не от печки, не от лучины, которую я давно задул, а из угла, где стоял саженец.

Слабое молочное сияние окутало стебелёк и листочки. Точно такое же свечение, какое я видел на стволах белых дубов в священной роще. Только гораздо тусклее, будто кто-то завернул лампочку в десять слоёв марли и положил её в угол комнаты. Свечение пульсировало в такт с чем-то, что я не сразу опознал, а когда опознал, по спине побежали мурашки. Ритм совпадал с ударами моего собственного сердца.