– А вот это соблазнительно, – она чуть склонила голову набок.

– Ягодку подложить? – протарахтел он, словно кот-дракон.

– Четыре.

И уголки её губ дрогнули. Рейвен отошёл к костру и через минуту вернулся с дымящимся куском мяса на каменной пластине.

– Три, – сказал он, выкладывая ягоды на край пластины. – Четвёртую съел по дороге.

– Врёшь.

– Только учусь.

Шер покачала головой, но мясо взяла. И ягоды тоже. Откусила, прожевала и, облизывая пальцы, одобрительно хмыкнула:

– Хорош жирок. Прям как надо.

Рейвен сел рядом – не вплотную, но плечо почти касалось плеча. Она не отодвинулась. Он не придвинулся, но подумал:«Первая охота за внимание самочки прошла успешно. Кажется».

Ночь прошла тихо, хоть и было в этой тишине что-то жутковатое. Пичуги расселись по скалам и не шевелились – только глаза-бусины тускло мерцали в темноте, и от этого казалось, что руины смотрят на лагерь сотнями немигающих глаз. Драконы сменяли друг друга на постах без приказа, каждый знал своё место. Орвин дважды просыпался, проверял лошадей и снова засыпал, ворча что-то про старые кости.

Только Надя всё ворочалась. Сон не шёл – компас внутри горел ровным, настойчивым теплом, не давая провалиться в забытьё. Она села, прислонившись спиной к тёплому боку Иркаллы. Он не проснулся, только хвост во сне чуть крепче обхватил её щиколотку. Надя смотрела на небо.

***

Когда первые лучи солнца лизнули восточные скалы, она поднялась. Иркалла, лежавший с закрытыми глазами, открыл их сразу – он и не спал, просто ждал, чувствуя, как компас внутри неё не даёт покоя.

– Ты куда?

– Недалеко. Я должна проверить.

Она поняла это только сейчас. Всю ночь тепло внутри указывало не просто направление, а точку – ту, откуда вчера тянуло стылым воздухом.

Иркалла не стал спорить. Он скользнул рядом, его хвост извивался по песку. Они обогнули груду камней, где ещё утром чинили телегу, и подошли к самому краю. Тёмный проём уходил вниз, но Надю тянуло не туда, – а в сторону, к скале, где камень треснул и обнажил что-то ещё более тёмное.

Из земли торчал обломок. Каменный, грубо обтёсанный, покрытый выцветшими письменами – теми же, что Шер читала в лаборатории. Он был едва виден: большая часть уходила в песок, и только сколотый край выступал наружу, как сломанный зуб. Якорь. Вернее, то, что от него осталось.

Когда-то Осквернители вбили его здесь, чтобы Оше не мог сдвинуться, даже если вырвется. Но кто-то – неизвестный, так и не вписанный ни в одну хронику, – сломал его. Может, случайно. Может, намеренно. Но не до конца. Обломок остался. И держал – слабо, на последнем издыхании, – не давая океану уйти.