— Понятно, — Иван Палыч кивнул. — Бренд! Ну, американцы так раскрученные марки называют… ну, очень хорошие. И что с двигателями сейчас?

— Инженеры еще есть, и хорошие, — продолжал Коля. — Ну, а на самой фабрике — бардак. Текучка, пьянство… Рабком никак не может нормальную работу наладить! Но, старые заделы есть.

Гробовский тут же насторожился:

— То есть, если наладить, то получается — свои моторы у нас будут. Так?

— Так. И для авто, и авиационные! Для «Илья Муромцев», ага.

— Так кой же черт до сих пор не наладили? — не сдержавшись, выругался доктор. — Завтра же доложу Гладилину. Пущай разгребает весь этот бардак.

— А ведь — хорошая цель получается, — протянул Алексей Николаевич. — Перебить хребет будущему! Одна-ако…

* * *

На заводе имени Робеспьера (бывшем «Левенцове») царили суета и неразбериха. Из цеха доносился какой-то гул… и даже слышалось пение:

Смело, товарищи, в ногу,

Сердцем окрепнем в борьбе!

— Спевка у нас, — пробегая мимо, крикнул какой-то парень в спецовке. — Готовимся к конкурсу революционной песни!

— Лучше бы двигатели делали… И порядок навели! — убирая мандат, хмыкнул доктор. — Товарищ! Товарищ! Где тут у вас медпункт?

— А вона!

Обернувшись, парень указал рукой на отдельно стоявшее здание с выбитыми стеклами верхнего, третьего этажа.

— Красиво! — подал плечами Гробовский. — Завитушечки разные, орнамент… Ар-Нуво!

Иван Палыч пораженно открыл рот:

— А ты что, Алексей Николаич, в архитектурных стилях разбираешься?

— Да было оно дело в подобном особнячке… до войны еще, — скромно пояснил сыскарь. — Вот и наблатыкался.

Из отрытой двери здания донесись крики. Нет, песен там не пели… Скорей, кого-то ловили… или даже дрались:

— Хватай! Хватай его! Заход сзади!

— Давайте, давайте, господа! Подходите, кто смелый! А ведь могу и стулом огреть.

Донесся звук удара, треск и жалобный крик:

— Ах ты ж, курва!

Чекисты переглянулись…

— А ну-ка, ребята, живей! — вытащив наган, распорядился Гробовский.

Молодежь, Коля с Михаилом, со всех ног бросились в помещение. Начальник с доктором вошли сразу за ними, не особенно и торопясь — чай, не мальчики.

— Да я щас тебя, сука, пристрелю! Именем революционного пролетариата!

В кабинете размахивал маузером небольшого росточка тип в куртке из чертовой кожи. Круглоголовый, с пошлыми коротенькими усами щеточкой, он чем-то напоминал нашкодившего кота. Перед ним, с ножками от венского стула в руках, стоял некий господин лет тридцати пяти в распахнутой офицерской шинели со споротыми погонами, накинутой поверх добротной шевиотовой пары. Узколиций, высокий, подтянутый, с узкими усиками и небольшой «эспаньолкой», он явно был из «бывших». Впрочем, об этом можно было судить и по манерам.