Глава 1
Покой нам только снился, и сон этот был коротким, как зимний день.
Мы только-только разместили прибывших из столицы «светлых голов». Марфа хлопотала, выставляя на столы всё лучшее, что было в припасах, баня дымила трубой, выгоняя из продрогших тел столичных гостей дорожную хворь. В воздухе витал запах распаренных березовых веников, жареного мяса и надежды. Казалось, самое страшное позади: блокада прорвана, металл льётся, наука прибыла.
Беда пришла не с ружьями и не с ордером на арест. Она приползла тихо, на полозьях одиноких розвальней, вынырнувших из сумерек со стороны Нижнего Тагила.
Я сидел в конторе, обсуждая с Яковом (студент-химик, недоучка из Казани) состав электролита для новых батарей, когда дверь распахнулась. На пороге стоял Игнат. Без шапки. Лицо серое, будто пылью присыпанное.
— Андрей Петрович, — голос его, обычно спокойный и твердый, сейчас звучал глухо. — Выйди. Там… Аня сказала, что на заставе «Глаз» неладное.
Я оставил студента с недописанной формулой и выскочил на крыльцо. Мороз ударил в лицо, но Игнат даже не поежился.
— Что стряслось? Опять демидовские налетчики?
— Хуже, — он сплюнул в снег. — Доложили, что сани прошли. Мужик там. И баба с дитём. Беженцы с тагильского завода. Едут к нам просить приюта, говорят — мор там у них. Их уже с вышки видно, подъезжают.
Слово «мор» повисло в морозном воздухе тяжелой гирей.
— Веди, — бросил я, чувствуя, как внутри всё сжимается в ледяной ком.
Сани стояли у внешнего периметра, не въезжая в ворота — караульные, наученные горьким опытом диверсий, задержали их на подступах. Лошадь, тощая, с выпирающими ребрами, стояла, понурив голову, и даже не тянулась к клочку сена.
В санях, зарывшись в тряпье, лежало что-то бесформенное.
Я подошел ближе, натягивая на лицо шарф — инстинкт фельдшера сработал быстрее мысли.
— Эй, — окликнул я.
Куча тряпья зашевелилась. Поднялась голова мужика. Лицо красное, одутловатое. Губы потрескались, покрыты черной коркой.
— Барин… — прохрипел он, протягивая руку. — Христа ради… Пусти… Помираем мы там… Спаси…
Он закашлялся — тяжело, сухо, раздирающе.
Я подошел ближе, игнорируя предупреждающий жест Игната. Сдернул грязный тулуп с его груди.
Жар ударил в руку даже на расстоянии. Кожа сухая, горячая, как печная заслонка. Но я искал не жар. Я искал метки.
И я их увидел.
На животе и груди мужика были мелкие, розоватые пятнышки. Розеолы. Я надавил пальцем на одно — оно исчезло, но стоило отпустить, налилось кровью снова. Я глянул на бабу, лежащую рядом в полубессознательном состоянии. Та же картина. Плюс вши. Я видел их — жирных, сытых, ползающих по воротнику его зипуна.